From: Записки охотника
о вечера сменила полуночная сухая теплынь, и еще долго было ей лежать мягким пологом на заснувших полях; еще много времени оставалось до первого лепета, до первых шорохов и шелестов утра, до первых росинок зари. Луны не было на небе: она в ту пору поздно всходила. Бесчисленные золотые звезды, казалось, тихо текли все, наперерыв мерцая, по направлению Млечного Пути, и, право, глядя на них, вы как будто смутно чувствовали сами стремительный, безостановочный бег земли... Странный, резкий, болезненный крик раздался вдруг два раза сряду над рекой и, спустя несколько мгновений, повторился уже далее... Костя вздрогнул. "Что это?" -- Это цапля кричит, -- спокойно возразил Павел. -- Цапля, -- повторил Костя... -- А что такое, Павлуша, я вчера слышал вечером, -- прибавил он, помолчав немного, -- ты, может быть, знаешь... -- Что ты слышал? -- А вот что я слышал. Шел я из Каменной Гряды в Шашкино; а шел сперва все нашим орешником, а потом лужком пошел -- знаешь, там, где он сугибелью {Сугибель -- крутой поворот в овраге. (Прим. И.С.Тургенева.)} выходит, -- там ведь есть бучило {Бучило -- глубокая яма с весенней водой, оставшейся после половодья, которая не пересыхает даже летом. (Прим. И.С.Тургенева.)}; знаешь, оно еще все камышом заросло; вот пошел я мимо этого бучила, братцы мои, и вдруг из того-то бучила как застонет кто-то, да так жалостливо, жалостливо: у-у... у-у... у-у! Страх такой меня взял, братцы мои: время-то позднее, да и голос такой болезный. Так вот, кажется, сам бы и заплакал... Что бы это такое было? ась? -- В этом бучиле в запрошлом лете Акима-лесника утопили воры, -- заметил Павлуша, -- так, может быть, его душа жалобится. -- А ведь и то, братцы мои, -- возразил Костя, расширив свои и без того огромные глаза... -- Я и не знал, что Акима в том бучиле утопили: я бы еще не так напужался. -- А то, говорят, есть такие лягушки махонькие, -- продолжал Павел, -- которые так жалобно кричат. -- Лягушки? Ну, нет, это не лягушки... какие это... (Цапля опять прокричала над рекой.) Эк ее! -- невольно произнес Костя, -- словно леший кричит. -- Леший не кричит, он немой, -- подхватил Ильюша, -- он только в ладоши хлопает да трещит... -- А ты его видал, лешего-то, что ли? -- насмешливо перебил его Федя. -- Нет, не видал, и сохрани Бог его видеть; но а другие видели. Вот на днях он у нас мужичка обошел: водил, водил его по лесу, и все вокруг одной поляны... Едва-те к свету домой добился. -- Ну, и видел он его? -- Видел. Говорит, такой стоит большой, большой, темный, окутанный, этак словно за деревом, хорошенько не разберешь, словно от месяца прячется, и глядит, глядит глазищами-то, моргает ими, моргает... -- Эх ты! -- воскликнул Федя, слегка вздрогнув и передернув плечами, -- пфу!.. -- И зачем эта погань в свете развелась? -- заметил Павел. -- Не понимаю, право! -- Не бранись, смотри, услышит, -- заметил Илья. Настало опять молчание. -- Гляньте-ка, гляньте-ка, ребятки, -- раздался вдруг детский голос Вани, -- гляньте на Божьи звездочки, -- что пчелки роятся! Он выставил свое свежее личико из-под рогожи, оперся на кулачок и медленно поднял кверху свои большие тихие глаза. Глаза всех мальчиков поднялись к небу и не скоро опустились. -- А что, Ваня, -- ласково заговорил Федя, -- что, твоя сестра Анютка здорова? -- Здорова, -- отвечал Ваня, слегка картавя. -- Ты ей скажи -- что она к нам, отчего не ходит?.. -- Не знаю. -- Ты ей скажи, чтобы она ходила. -- Скажу. -- Ты ей скажи, что я ей гостинца дам. -- А мне дашь? -- И тебе дам. Ваня вздохнул. -- Ну, нет, мне не надо. Дай уж лучше ей: она такая у нас добренькая. И Ваня опять положил свою голову на землю. Павел встал и взял в руку пустой котельчик. -- Куда ты? -- спросил его Федя. -- К реке, водицы зачерпнуть: водицы захотелось испить. Собаки поднялись и пошли за ним. -- Смотри не упади в реку! -- крикнул ему вслед Ильюша. -- Отчего ему упасть? -- сказал Федя, -- он остережется. -- Да, остережется. Всяко бывает: он вот нагнется, станет черпать воду, а водяной его за руку схватит да потащит к себе. Станут потом говорить: упал, дескать, малый в воду... А какое упал?.. Во-вон, в камыши полез, -- прибавил он, прислушиваясь. Камыши точно, раздвигаясь, "шуршали", как говорится у нас. -- А правда ли, -- спросил Костя, -- что Акулина-дурочка с тех пор и рехнулась, как в воде побывала? -- С тех пор... Какова теперь! Но а говорят, прежде красавица была. Водяной ее испортил. Знать, не ожидал, что ее скоро вытащут. Вот он ее, там у себя на дне, и испортил. (Я сам не раз встречал эту Акулину. Покрытая лохмотьями, страшно худая, с черным, как уголь, лицом, помутившимся взором и вечно оскаленными зубами, топчется она по целым часам на одном месте, где-нибудь на дороге, крепко прижав костлявые руки к груди и медленно переваливаясь с ноги на ногу, словно дикий зверь в клетке. Она ничего не понимает, что бы ей ни говорили, и только изредка судорожно хохочет.) -- А говорят, -- продолжал Костя, -- Акулина оттого в реку и кинулась, что ее полюбовник обманул. -- От того самого. -- А помнишь Васю? -- печально прибавил Костя. -- Какого Васю? -- спросил Федя. -- А вот того, что утонул, -- отвечал Костя, -- в этой вот в самой реке. Уж какой же мальчик был! и-их, какой мальчик был! Мать-то его, Феклиста, уж как же она его любила, Васю-то! И словно чуяла она, Феклиста-то, что ему от воды погибель произойдет. Бывало, пойдет-от Вася с нами, с ребятками, летом в речку купаться, -- она так вся и встрепещется. Другие бабы ничего, идут себе мимо с корытами, переваливаются, а Феклиста поставит корыто наземь и станет его кликать: "Вернись, мол, вернись, мой светик! ох, вернись, соколик!" И как утонул. Господь знает. Играл на бережку, и мать тут же была, сено сгребала; вдруг слышит, словно кто пузыри по воде пускает, -- глядь, а только уж одна Васина шапонька по воде плывет. Ведь вот с тех пор и Феклиста не в своем уме: придет да и ляжет на том месте, где он утоп; ляжет, братцы мои, да и затянет песенку, -- помните, Вася-то все такую песенку певал, -- вот ее-то она и затянет, а сама плачет, плачет, горько Богу жалится... -- А вот Павлуша идет, -- молвил Федя. Павел подошел к огню с полным котельчиком в руке. -- Что, ребята, -- начал он, помолчав, -- неладно дело. -- А что? -- торопливо спросил Костя. -- Я Васин голос слышал. Все так и вздрогнули. -- Что ты, что ты? -- пролепетал Костя. -- Ей-Богу. Только стал я к воде нагибаться, слышу вдруг зовут меня этак Васиным голоском и словно из-под воды: "Павлуша, а Павлуша!" Я слушаю; а тот опять зовет: "Павлуша, подь сюда". Я отошел. Однако воды зачерпнул. -- Ах ты, Господи! ах ты, Господи! -- проговорили мальчики, крестясь. -- Ведь это тебя водяной звал, Павел, -- прибавил Федя... -- А мы только что о нем, о Васе-то, говорили. -- Ах, это примета дурная, -- с расстановкой проговорил Ильюша. -- Ну, ничего, пущай! -- произнес Павел решительно и сел опять, -- своей судьбы не минуешь. Мальчики приутихли. Видно было, что слова Павла произвели на них глубокое впечатление. Они стали укладываться перед огнем, как бы собираясь спать. -- Что это? -- спросил вдруг Костя, приподняв голову. Павел прислушался. -- Это кулички летят, посвистывают. -- Куда ж они летят? -- А туда, где, говорят, зимы не бывает. -- А разве есть такая земля? -- Есть. -- Далеко? -- Далеко, далеко, за теплыми морями. Костя вздохнул и закрыл глаза. Уже более трех часов протекло с тех пор, как я присоседился к мальчикам. Месяц взошел наконец; я его склонились к темному краю земли многие звезды не тотчас заметил: так он был мал и узок. Эта безлунная ночь, казалось, была все так же великолепна, как и прежде... Но уже, еще недавно высоко стоявшие на небе; все совершенно затихло кругом, как обыкновенно затихает все только к утру: все спало крепким, неподвижным, передрассветным сном. В воздухе уже не так сильно пахло, -- в нем снова как будто разливалась сырость... Недолги летние ночи!.. Разговор мальчиков угасал вместе с огнями... Собаки даже дремали; лошади, сколько я мог различить, при чуть брезжущем, слабо льющемся свете звезд, тоже лежали, понурив головы... Сладкое забытье напало на меня; оно перешло в дремоту. Свежая струя пробежала по моему липу. Я открыл глаза: утро зачиналось. Еще нигде не румянилась заря, но уже забелелось на востоке. Все стало видно, хотя смутно видно, кругом. Бледно-серое небо светлело, холодело, синело; звезды то мигали слабым светом, то исчезали; отсырела земля, запотели листья, кое-где стали раздаваться живые звуки, голоса, и жидкий, ранний ветерок уже пошел бродить и порхать над землею. Тело мое ответило ему легкой, веселой дрожью. Я проворно встал и подошел к мальчикам. Они все спали как убитые вокруг тлеющего костра; один Павел приподнялся до половины и пристально поглядел на меня. Я кивнул ему головой и пошел восвояси вдоль задымившейся реки. Не успел я отойти двух верст, как уже полились кругом меня по широкому мокрому лугу, и спереди, по зазеленевшимся холмам, от лесу до лесу, и сзади по длинной пыльной дороге, по сверкающим, обагренным кустам, и по реке, стыдливо синевшей из-под редеющего тумана, -- полились сперва алые, потом красные, золотые потоки молодого, горячего света... Все зашевелилось, проснулось, запело, зашумело, заговорило. Всюду лучистыми алмазами зарделись крупные капли росы; мне навстречу, чистые и ясные, словно тоже обмытые утренней прохладой, принеслись звуки колокола, и вдруг мимо меня, погоняемый знакомыми мальчиками, промчался отдохнувший табун... Я, к сожалению, должен прибавить, что в том же году Павла не стало. Он не утонул: он убился, упав с лошади. Жаль, славный был парень!
Бирюк
(Из цикла "Записки охотника")
Я ехал с охоты вечером один, на беговых дрожках. До дому еще было верст восемь; моя добрая рысистая кобыла бодро бежала по пыльной дороге, изредка похрапывая и шевеля ушами; усталая собака, словно привязанная, ни на шаг не отставала от задних колес. Гроза надвигалась. Впереди огромная лиловая туча медленно поднималась из-за леса; надо мною и мне навстречу неслись длинные серые облака; ракиты тревожно шевелились и лепетали. Душный жар внезапно сменился влажным холодом; тени быстро густели. Я ударил вожжой по лошади, спустился в овраг, перебрался через сухой ручей, весь заросший лозинками, поднялся в гору и въехал в лес. Дорога вилась передо мною между густыми кустами орешника, уже залитыми мраком; я подвигался вперед с трудом. Дрожки прыгали по твердым корням столетних дубов и лип, беспрестанно пересекавшим глубокие продольные рытвины -- следы тележных колес; лошадь моя начала спотыкаться. Сильный ветер внезапно загудел в вышине, деревья забушевали, крупные капли дождя резко застучали, зашлепали по листьям, сверкнула молния, и гроза разразилась. Дождь полил ручьями. Я поехал шагом и скоро принужден был остановиться: лошадь моя вязла, я не видел ни зги. Кое-как приютился я к широкому кусту. Сгорбившись и закутавши лицо, ожидал я терпеливо конца ненастья, как вдруг, при блеске молнии, на дороге почудилась мне высокая фигура. Я стал пристально глядеть в ту сторону -- та же фигура словно выросла из земли подле моих дрожек. -- Кто это? -- спросил звучный голос. -- А ты кто сам? -- Я здешний лесник. Я назвал себя. -- А, знаю! Вы домой едете? -- Домой. Да видишь, какая гроза... -- Да, гроза, -- отвечал голос. Белая молния озарила лесника с головы до ног; трескучий и короткий удар грома раздался тотчас вслед за нею. Дождик хлынул с удвоенной силой. -- Не скоро пройдет, -- продолжал лесник. -- Что делать! -- Я вас, пожалуй, в свою избу проведу, -- отрывисто проговорил он. -- Сделай одолжение. -- Извольте сидеть. Он подошел к голове лошади, взял ее за узду и сдернул с места. Мы тронулись. Я держался за подушку дрожек, которые колыхались, "как в море челнок", и кликал собаку. Бедная моя кобыла тяжко шлепала ногами по грязи, скользила, спотыкалась; лесник покачивался перед оглоблями направо и налево, словно привиденье. Мы ехали довольно долго; наконец мой проводник остановился: "Вот мы и дома, барин", -- промолвил он спокойным голосом. Калитка заскрыпела, несколько щенков дружно залаяло. Я поднял голову и при свете молнии увидал небольшую избушку посреди обширного двора, обнесенного плетнем. Из одного окошечка тускло светил огонек. Лесник довел лошадь до крыльца и застучал в дверь. "Сичас, сичас!" -- раздался тоненький голосок, послышался топот босых ног, засов заскрыпел, и девочка лет двенадцати, в рубашонке, подпоясанная покромкой, с фонарем в руке, показалась на пороге. -- Посвети барину, -- сказал он ей, -- а я ваши дрожки под навес поставлю. Девочка глянула на меня и пошла в избу. Я отправился вслед за ней. Изба лесника состояла из одной комнаты, закоптелой, низкой и пустой, без полатей и перегородок. Изорванный тулуп висел на стене. На лавке лежало одноствольное ружье, в углу валялась груда тряпок; два больших горшка стояли возле печки. Лучина горела на столе, печально вспыхивая и погасая. На самой середине избы висела люлька, привязанная к концу длинного шеста. Девочка погасила фонарь, присела на крошечную скамейку и начала правой рукой качать люльку, левой поправлять лучину. Я посмотрел кругом -- сердце во мне заныло: не весело войти ночью в мужицкую избу. Ребенок в люльке дышал тяжело и скоро. -- Ты разве одна здесь? -- спросил я девочку. -- Одна, -- произнесла она едва внятно. -- Ты лесникова дочь? -- Лесникова, -- прошептала она. Дверь заскрыпела, и лесник шагнул, нагнув голову, через порог. Он поднял фонарь с полу, подошел к столу и зажег светильню. -- Чай, не привыкли к лучине? -- проговорил он и тряхнул кудрями. Я посмотрел на него. Редко мне случалось видеть такого молодца. Он был высокого роста, плечист и сложен на славу. Из-под мокрой замашной рубашки выпукло выставлялись его могучие мышцы. Черная курчавая борода закрывала до половины его суровое и мужественное лицо; из-под сросшихся широких бровей смело глядели небольшие карие глаза. Он слегка уперся руками в бока и остановился передо мною. Я поблагодарил его и спросил его имя. -- Меня зовут Фомой, -- отвечал он, -- а по прозвищу Бирюк {Бирюком называется в Орловской губернии человек, одинокий и угрюмый. (Прим. И.С.Тургенева.)}. -- А, ты Бирюк? Я с удвоенным любопытством посмотрел на него. От моего Ермолая и от других я часто слышал рассказы о леснике Бирюке, которого все окрестные мужики боялись как огня. По их словам, не бывало еще на свете такого мастера своего дела: "Вязанки хворосту не даст утащить; в какую бы ни было пору, хоть в самую полночь, нагрянет, как снег на голову, и ты не думай сопротивляться, -- силен, дескать, и ловок как бес... И ничем его взять нельзя: ни вином, ни деньгами; ни на какую приманку не идет. Уж не раз добрые люди его сжить со свету собирались, да нет -- не дается". Вот как отзывались соседние мужики о Бирюке. -- Так ты Бирюк, -- повторил я, -- я, брат, слыхал про тебя. Говорят, ты никому спуску не даешь. -- Должность свою справляю, -- отвечал он угрюмо, -- даром господский хлеб есть не приходится. Он достал из-за пояса топор, присел на пол и начал колоть лучину. -- Аль у тебя хозяйки нет? -- спросил я его. -- Нет, -- отвечая он и сильно махнул топором. -- Умерла, знать? -- Нет... да... умерла, -- прибавил он и отвернулся. Я замолчал; он поднял глаза и посмотрел на меня. -- С прохожим мещанином сбежала, -- произнес он с жестокой улыбкой. Девочка потупилась; ребенок проснулся и закричал; девочка подошла к люльке. -- На, дай ему, -- проговорил Бирюк, сунув ей в руку запачканный рожок. -- Вот и его бросила, -- продолжал он вполголоса, указывая на ребенка. Он подошел к двери, остановился и обернулся. -- Вы, чай, барин, -- начал он, -- нашего хлеба есть не станете, а у меня окромя хлеба... -- Я не голоден. -- Ну, как знаете. Самовар бы я вам поставил, да чаю у меня нету... Пойду посмотрю, что ваша лошадь. Он вышел и хлопнул дверью. Я в другой раз осмотрелся. Изба показалась мне еще печальнее прежнего. Горький запах остывшего дыма неприятно стеснял мне дыхание. Девочка не трогалась с места и не поднимала глаз; изредка поталкивала она люльку, робко наводила на плечо спускавшуюся рубашку; ее голые ноги висели, не шевелясь. -- Как тебя зовут? -- спросил я. -- Улитой, -- проговорила она, еще более понурив свое печальное личико. Лесник вошел и сел на лавку. -- Гроза проходит, -- заметил он после небольшого молчанья, -- коли прикажете, я вас из лесу провожу. Я встал. Бирюк взял ружье и осмотрел полку. -- Это зачем? -- спросил я. -- А в лесу шалят... У Кобыльего Верху {"Верхом" называется в Орловской губернии овраг. (Прим. И.С.Тургенева.)} дерево рубят, -- прибавил он в ответ на мой вопрошающий взор. -- Будто отсюда слышно? -- Со двора слышно. Мы вышли вместе. Дождик перестал. В отдалении еще толпились тяжелые громады туч, изредка вспыхивали длинные молнии; но над нашими головами уже виднелось кое-где темно-синее небо, звездочки мерцали сквозь жидкие, быстро летевшие облака. Очерки деревьев, обрызганных дождем и взволнованных ветром, начинали выступать из мрака. Мы стали прислушиваться. Лесник снял шапку и потупился. "Во... вот, -- проговорил он вдруг и протянул руку, -- вишь какую ночку выбрал". Я ничего не слышал, кроме шума листьев. Бирюк вывел лошадь из-под навеса. "А этак я, пожалуй, -- прибавил он вслух, -- и прозеваю его". -- "Я с тобой пойду... хочешь?" -- "Ладно, -- отвечал он и попятил лошадь назад, -- мы его духом поймаем, а там я вас провожу. Пойдемте". Мы пошли: Бирюк впереди, я за ним. Бог его знает, как он узнавал дорогу, но он останавливался только изредка, и то для того чтобы прислушиваться к стуку топора. "Вишь, -- бормотал он сквозь зубы, -- слышите? слышите?" -- "Да где?" Бирюк пожимал плечами. Мы спустились в овраг, ветер затих на мгновенье -- мерные удары ясно достигли до моего слуха. Бирюк глянул на меня и качнул головой. Мы пошли далее по мокрому папоротнику и крапиве. Глухой и продолжительный гул раздался. -- Повалил... -- пробормотал Бирюк. Между тем небо продолжало расчищаться; в лесу чуть-чуть светлело. Мы выбрались наконец из оврага. Подождите здесь", -- шепнул мне лесник, нагнулся и, подняв ружье кверху, исчез между кустами. Я стал прислушиваться с напряжением. Сквозь постоянный шум ветра чудились мне невдалеке слабые звуки: топор осторожно стучал по сучьям, колеса скрыпели, лошадь фыркала... "Куда? стой!" -- загремел вдруг железный голос Бирюка. Другой голос закричал жалобно, по-заячьи... Началась борьба. "Вре-ешь, вре-ешь, -- твердил, задыхаясь, Бирюк, -- не уйдешь..." Я бросился в направлении шума и прибежал, спотыкаясь на каждом шагу, на место битвы. У срубленного дерева, на земле, копошился лесник; он держал под собою вора и закручивал ему кушаком руки на спину. Я подошел. Бирюк поднялся и поставил его на ноги. Я увидел мужика, мокрого, в лохмотьях, с длинной растрепанной бородой. Дрянная лошаденка, до половины закрытая угловатой рогожкой, стояла тут же вместе с тележным ходом. Лесник не говорил ни слова; мужик тоже молчал и только головой потряхивал. -- Отпусти его, -- шепнул я на ухо Бирюку, -- я заплачу за дерево. Бирюк молча взял лошадь за холку левой рукой; правой он держал вора за пояс: "Ну, поворачивайся, ворона!" -- промолвил он сурово. "Топорик-то вон возьмите", -- пробормотал мужик. "Зачем ему пропадать!" -- сказал лесник и поднял топор. Мы отправились. Я шел позади... Дождик начал опять накрапывать и скоро полил ручьями. С трудом добрались мы до избы. Бирюк бросил пойманную лошаденку посреди двора, ввел мужика в комнату, ослабил узел кушака и посадил его в угол. Девочка, которая заснула было возле печки, вскочила и с молчаливым испугом стала глядеть на нас. Я сел на лавку. -- Эк его, какой полил, -- заметил лесник, -- переждать придется. Не хотите ли прилечь? -- Спасибо. -- Я бы его, для вашей милости, в чуланчик запер, -- продолжал он, указывая на мужика -- да вишь, засов... -- Оставь его тут, не трогай, -- перебил я Бирюка. Мужик глянул на меня исподлобья. Я внутренне дал себе слово во что бы то ни стало освободить бедняка. Он сидел неподвижно на лавке. При свете фонаря я мог разглядеть его испитое, морщинистое лицо, нависшие желтые брови, беспокойные глаза, худые члены... Девочка улеглась на полу у самых его ног и опять заснула. Бирюк сидел возле стола, опершись головою на руки. Кузнечик кричал в углу... дождик стучал по крыше и скользил по окнам; мы все молчали. -- Фома Кузьмич, -- заговорил вдруг мужик голосом глухим и разбитым, -- а, Фома Кузьмич. -- Чего тебе? -- Отпусти. Бирюк не отвечал. -- Отпусти... с голодухи... отпусти. -- Знаю я вас, -- угрюмо возразил лесник, -- ваша вся слобода такая -- вор на воре. -- Отпусти, -- твердил мужик, -- приказчик... разорены, во как... отпусти! -- Разорены!.. Воровать никому не след. -- Отпусти, Фома Кузьмич... не погуби. Ваш-то, сам знаешь, заест, во как. Бирюк отвернулся. Мужика подергивало, словно лихорадка его колотила. Он встряхивал головой и дышал неровно. -- Отпусти, -- повторил он с унылым отчаяньем, -- отпусти, ей-Богу, отпусти! Я заплачу, во как, ей-Богу. Ей-Богу, с голодухи... детки, пищат, сам знаешь. Круто, во как, приходится. -- А ты все-таки воровать не ходи. -- Лошаденку, -- продолжал мужик, -- лошаденку-то, хоть ее-то... один живот и есть... отпусти! -- Говорят, нельзя. Я тоже человек подневольный: с меня взыщут. Вас баловать тоже не приходится. -- Отпусти! Нужда, Фома Кузьмич, нужда, как есть того... отпусти!
Книга: И.С.Тургенев. "Записки охотника" Издательство "Народная асвета", Минск, 1977 OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 25 декабря 2001
Бежин луг
(Из цикла "Записки охотника")