Байрон, или Как мы всей семьей одно имя черепахе выбирали, а она и ухом не повела

Черепаху я купил на птичьем рынке, в аккурат перед майскими. За два рубля сорок копеек. Продавал ее мужичок в треухе, хотя на дворе, между прочим, стояла жара — птицы дохли на лету.

— Живая? — спрашиваю.

— Живее не бывает, — говорит. — Сто лет проживет. Вас, гражданин, переживет и не поморщится.

Ну, думаю, вещь основательная. За два сорок — и на сто лет. Где вы такое еще найдете. Взял.

Принес домой, поставил на стол посреди комнаты. Семья сбежалась — жена, теща, сынишка Лешка. Обступили, глядят, будто артистку из кино привели.

А она сидит в своем панцире и в ус не дует. Ног не кажет. Головы не кажет. Тарелка тарелкой, только с узором.

Молчит.

— Как назовем? — говорю я торжественно. Потому что назвать животину, братцы мои, — это дело не пустяшное. Это, можно сказать, на всю ее столетнюю жизнь печать. Тут головой думать надо, а не абы как.

И вот с этого самого «как назовем» все и завертелось.

Я первый сказал. Байрон. Красиво и с понятием. Я про этого Байрона в отрывном календаре вычитал: знаменитейший человек, хромал, правда, но собой был видный и стихи сочинял на весь мир. Пущай, думаю, и черепаха под таким именем по комнате ходит — культурно, солидно, соседям не совестно.

Жена, Марья Васильевна, так руками и всплеснула.

— Какой еще Байрон! Она ж не хромая. Она девочка. Назовем Розочкой.

— С чего это девочка? — говорю. — Ты ей под панцирь заглядывала?

— А ты заглядывал?

Тут я, признаться, замолчал. Под панцирь я не заглядывал. И, честно скажу, желания такого в себе не находил.

Теща, Аграфена Тихоновна, тоже, само собой, мимо не прошла. Она у нас мимо ничего не проходит.

— Балаган развели, — говорит. — Байрон, Розочка. Тьфу. В деревне у нас всякую живность звали по делу. Она на тарелку похожа? Похожа. Вот и будет Дуська.

— Мамаша, — говорю, — при чем тут тарелка. Это, между прочим, животное с характером.

— Где ж ты у ней характер разглядел? Она с обеда с места не сдвинулась.

А Лешка, мальчонка, дергает меня за рукав и свое:

— Пап, а пап. Давай Пиратом! Или Мотоциклом! У Гришки во дворе кот Мотоцикл, так его вся улица знает!

— Черепаха — и Мотоцикл, — говорю. — Ты соображай, что городишь. Она за час на вершок продвинулась.

— Значит, Тихоход, — не унимается. — Тоже красиво.

И пошло у нас, братцы. И день пошло, и другой, и третий. Черепаха живет себе на столе, капустный лист жует, а имени у ней все нет. Зовем кто как: я — «Байрон, кушать», жена — «Розочка, кис-кис», теща — просто «эта». Бедное животное, я так думаю, до сих пор не разобрало, к кому оно, собственно, приписано.

А главное — каждый доказать норовит, что она именно его слушается.

Жена кладет лист, шепчет «Розочка» — и божится, что та голову высунула на ее голос. Теща тут же лист отодвигает, говорит «Дуська» — и та, дескать, к ней поползла. Я подношу свой лист, говорю «Байрон» солидно, с расстановкой, — и клянусь всем святым, что она в мою сторону усом повела.

А усов у ней, между прочим, отродясь не было.

Дело чуть до настоящей войны не дошло. Теща на меня три дня дулась — за то, что я ее Дуську «деревенщиной» обозвал. Жена со мной не разговаривала — за Розочку. Лешка ревел под столом, что его Мотоцикла зажимают. А черепаха ползала между нами, как посол нейтральной державы, и в наши дрязги не встревала.

Мудрое, я вам скажу, животное.

И вот тут-то меня гордость и подвела. В воскресенье позвал я свояка Никанора с супругой — чаю попить, ну и, между нами, черепахой похвастаться. Порешил я про себя твердо: черепаха — Байрон, и весь сказ. Не спросясь порешил. По-командирски.

Садимся. Я и говорю эдак небрежно:

— А вот, полюбуйтесь. Байрон. Умнейшая, доложу вам, животина. На имя свое отзывается, как человек.

Свояк брови поднял — уважительно. Супруга его пирог отложила. Все на стол смотрят.

Я капустный лист беру. Кладу перед панцирем. И говорю проникновенно, с чувством:

— Байрон! Байро-о-он!

Тишина.

Черепаха головы не высунула. Ноги не показала. Сидела как сидела — тарелка с узором. Я еще раз. Я по столу постучал. Я листом перед самым панцирем повертел. Я, кажется, сам чуть не заполз под этот панцирь от усердия.

Ноль. Полнейший, окончательный ноль.

Свояк покашлял в кулак. Супруга его пирог обратно взяла. А теща — вот же язык у человека — говорит на всю комнату:

— Оно и правильно. Никакой она не Байрон. Она Дуська и есть. Дуська на что хочешь отзовется — на Байрона, на Розочку, на пожарную тревогу. Одинаково. То есть никак.

И засмеялись все. И я, дурак, вместе со всеми.

Потому что тут только до меня и дошло, братцы мои. Полгода спорить будем, до седых волос дойдем, всю родню перессорим — а черепахе на все наши имена высочайше наплевать. Живет она себе своим столетним умом, капусту жует, головы зря не кажет и в чужие свары не лезет.

Мы ее так, без имени, до самой осени и продержали. А по осени она под буфет уползла и там до весны продумала свою черепашью думу.

И знаете, что я вам скажу? Может, она одна во всей нашей квартире и есть по-настоящему культурный человек. Молчит. Не спорит. Никого деревенщиной не обзывает.

Вот бы и нам так. Да куда там.