Барометр, или Как Гришка Ознобишин погодой заведовал

Гришку Ознобишина у нас в Ясашном звали Тучей. Не за характер — характер у него был мягкий, покладистый, — а за то, что он взялся погоду знать наперед. Или думал, что знает. Это, братцы, разница тонкая, как волосок, и об нее-то Гришка и споткнулся.

А началось все с барометра.

Поехал он по весне в район за рубероидом. Рубероида не привезли — обычное дело. Гришка потолкался в сельмаге, поглядел на хомуты, на резиновые сапоги, на гипсовый бюст какого-то заслуженного деятеля, у которого нос был отбит и подмазан известкой, — и вдруг углядел на полке барометр. Круглый, в дубовом ободке, стрелка золоченая, а по кругу написано учено и строго: «Буря. Дождь. Переменно. Ясно. Великая сушь».

Девять сорок. Гришка отдал не торгуясь.

Вез домой на груди, под телогрейкой, будто икону из района. И всю дорогу в кузове грузовика прижимал к ребрам, чтоб не растрясло на ухабах.

Повесил в горнице над геранью. Постучал ногтем по стеклу — стрелка дрогнула и поползла к «Ясно».

— Все, — сказал Гришка бабе. — Теперь мы с им наравне.

— С кем это? — Настасья как раз квашню месила, руки по локоть в тесте.

— С природой.

Настасья посмотрела на мужа, потом на прибор, потом опять на мужа — и ничего не сказала. Что тут скажешь. Пятнадцать лет прожили, а он все чудит.

С того дня Гришка при погоде состоял неотлучно. Утром — к барометру. В обед — к барометру. Ночью, случалось, встанет в одном исподнем, шлепает босыми пятками по холодным половицам, чиркнет спичкой, посветит на стекло — и, довольный, обратно под одеяло: порядок, идет на «Переменно».

И ведь угадывал.

То есть как угадывал. В покос вышла бригада сено ворошить, небо чистое, ни облачка, а Гришка стоит у прясла и головой качает:

— Убирайте в копны. К вечеру польет.

Над ним посмеялись. Бригадир Кузьма даже присвистнул. А в семь часов как хлынуло — три дня потом сено сохло. У всех сгнило, а у Гришки в копнах — сухонькое, звонкое. С той поры к нему и повалили. То одна баба: «Гриш, а белье-то вешать?» То другая: «Гриш, а картоху окучивать нонче?» И Гришка отвечал. Важно, с расстановкой, будто с самого неба депешу принял.

Вознесся, одним словом.

А тут возьми да приедь к нам новый агроном — Желтоухов Петр Петрович. Молодой, в очках, с портфелем желтой кожи, и на все у него радио. Скажет ему репродуктор поутру «малооблачно» — он и ходит весь день малооблачный, довольный собою до последней пуговицы на кителе.

Столкнулись они с Гришкой у сельмага. При народе, что важно.

— Слыхал, Григорий, — говорит агроном и очочки протирает, — будто ты у нас заместо гидрометцентра. Барометр, говорят, завел?

— Завел, — Гришка скромненько так.

— И что ж он у тебя на субботу кажет? У нас в субботу силос закладывать, я звеньям наряд выписал.

— На субботу дождь, — говорит Гришка. — С обеда. Часа в три пополудни.

Агроном аж портфель к пузу прижал.

— Да ты что, Григорий. Радио — ведро обещает. Антициклон над всей областью.

— Радио на всю область одно, — говорит Гришка тихо, — а туча-то над нашим полем — своя. Она в радио не прописана.

Народ загудел. Кто-то хохотнул в кулак. А Желтоухов покраснел — до ушей, до самых очков, — потому как гонор ему при людях задели, а гонор у городского человека штука нежная.

— Ну давай, — говорит, — на спор. Будет в субботу твой дождь — я перед всем правлением встану и скажу, что ты, Ознобишин, науку за пояс заткнул. А не будет — снимаешь свою шарманку и сдаешь в клуб. В уголок природы. Детишкам.

— Идет, — сказал Гришка. И разошлись.

А в субботу утро встало — золото. Ни ветерка, ни облачка, роса, жаворонок в небе колокольчиком. И вот тут, братцы, случилось самое смешное.

Гришка подошел к барометру, а стрелка-то — на «Великой суши».

Он по стеклу — тюк. Стрелка ни с места. Он ногтем — тюк-тюк. «Сушь». Стоит Гришка перед своим оракулом босой, чешет в затылке.

— Гриша, — Настасья из-за печки, — аппарат-то на сухо стал. Может, повинишься перед агрономом, покуда не поздно? Осрамишься ведь на все правление.

Гришка постоял. Послушал чего-то в себе — долго, минуты две, а может, все пять, кто их считал. Потом крякнул, потер себе колено — левое, которое он еще парнем на сплаве застудил, под лед ухнув, — и говорит:

— Аппарат аппаратом. А нога не обманет. Ноет с ночи, спасу нет. Быть воде.

И пошел на люди. В сапогах. С зонтом от дождя — единственным на все Ясашное, у покойной тещи одолженным.

В три часа пополудни как поддало с юга! Небо в минуту сомлело, потемнело, и хлынуло стеной — да с градом, да с ветром. Силос у агронома весь размокло. А Гришка стоял под зонтом посреди улицы, мокрый до нитки, и лицо у него было — как у человека, который наконец-то со всей вселенной поквитался.

Желтоухов, надо отдать, слово сдержал. В понедельник на правлении встал и сказал: так, мол, и так, товарищ Ознобишин погоду знает вернее науки, и это, товарищи, феномен. И сел, красный.

А феномен-то, братцы, вот в чем. Барометр Гришкин с первого дня был порченый — не то в грузовике на ухабах пружинку сбило, не то еще в районе таким продали. Стоял он колом то на «суши», то на «переменно» и за всю свою службу ни разу правды не сказал. Гришка это знал. С самого начала знал. А молчал.

Потому что настоящий барометр у него был под столом. Левое колено. Застудил на сплаве — с той поры к дождю крутит и ноет, вернее всякого антициклона.

Барометр же так и висит над геранью — для красоты и для гостей. Придет кто, Гришка важно стукнет по стеклу ногтем, брови сдвинет: «Что ж, наука кажет — быть перемене». А сам под столом тихонько колено потирает. И слушает.

Его и посейчас у нас Тучей зовут. И, между прочим, дождя без него никто в Ясашном не ждет.