Бифштекс, или Как я на станции Бологое поезд обедом провожал

Есть пассажиры, которые к станционному буфету относятся легкомысленно. Схватил пирожок на ходу, сунул за щеку — и весь разговор. А я не таковский.

Ежели поезд встал на двадцать минут, а за стеклом буфета лежит бифштекс с луком — розовый, лоснящийся, как поросячье ухо на морозе, — то это уже не бифштекс. Это, можно сказать, вопрос всей моей дорожной чести.

Дело было в Бологом. Ноябрь. Перрон гудел, пар от паровоза стлался по земле, и в этом пару люди с чайниками бегали, как черти в бане.

Я вошел в буфет солидно. Снял шапку. За стойкой стоял буфетчик — человек величественный, с двумя подбородками и часами на цепочке через весь живот, будто он не котлетами торговал, а по меньшей мере заведовал движением всех поездов Российской империи.

— Бифштекс, — говорю. — Вон тот. С луком.

— Сию минуту-с, — отвечает он и не двигается.

Знаете этот тон? Когда «сию минуту» означает «когда-нибудь, если Господь допустит». Но я тогда еще не знал. Я был молод и полон дорожного оптимизма.

— У меня поезд, — говорю. — Скорый. Двадцать минут стоянки.

Буфетчик посмотрел на меня с той нежной жалостью, с какой смотрят на человека, объявившего, что он летает.

— Двадцать минут, — повторил он ласково. — Это, сударь, целая вечность. За двадцать минут Наполеон полмира прошел.

И ушел куда-то за занавеску. Наполеона поминать.

Прошло пять минут. Я стоял. За окном мой вагон дремал под фонарем, ни о чем не подозревая.

Прошло восемь. Из-за занавески доносились звуки — то ли рубили что-то, то ли спорили. Раздался мужской бас: «А лук?!» И другой, потоньше: «Лук на подходе!» Лук, стало быть, где-то в пути. Держится молодцом.

На десятой минуте я подошел к занавеске и деликатно кашлянул.

— Как там мой?..

Высунулась голова поваренка — мальчишка лет тринадцати, весь в муке, глаза шальные.

— Жарится! — крикнул он с таким восторгом, будто сообщал о рождении наследника. — Ох и бифштекс, барин! Такого бифштекса вы в жизни не ели! Он у нас с двух сторон!

— С каких двух сторон?

— С обеих! — И скрылся.

И вот тут во мне что-то дрогнуло. Не в сердце — ниже, где-то под ребром, будто кто холодным пальцем ткнул. Двенадцатая минута.

Паровоз за окном вздохнул. По-человечески так, глубоко. Я знаю этот вздох. Так вздыхает поезд, когда думает: «А не пора ли?»

— Господа! — сказал я в занавеску уже без всякой деликатности. — Черт с ним, с луком! Давайте без лука! Давайте сырой! Я его в дороге доем, зубами!

— Без лука нельзя-с, — величественно отозвался буфетчик, вновь материализовавшись у стойки. — Без лука это будет не бифштекс, а недоразумение. А мы недоразумениями не торгуем. У нас марка.

Марка. У них, изволите видеть, марка. А у меня билет до Петербурга и чемодан в вагоне с калошами, шубой и рекомендательным письмом к дядюшке.

Пятнадцатая минута. Я заметался.

— Так вы жарьте скорее!

— Скорее нельзя. Скорее — это уже не бифштекс, а подметка. Хороший бифштекс, сударь, спешки не терпит. Он, как хорошая женщина, требует терпения и внимания.

Я хотел ответить что-то про женщин и про подметки, но в эту секунду за окном ударил колокол. Первый.

— Несите как есть!!! — заорал я уже нечеловеческим голосом. — В газету заверните! В шапку! Себе за пазуху суньте, только несите!

И поваренок наконец выбежал. Торжественно. На вытянутых руках, будто младенца к купели. На тарелке дымилось нечто — темное, шкворчащее, и лук сверху золотыми колечками. Красавец. Настоящий красавец.

Второй колокол.

— Три рубля сорок, — сказал буфетчик, доставая часы. — С хлебом.

Я швырнул пятерку. Схватил тарелку — прямо тарелку, вместе с фаянсом, с казенным вензелем «Общество Николаевской дороги», — и рванул к двери.

Третий колокол. Свисток. И — знаете этот звук? — этот подлый, издевательский лязг буферов, с которого начинается всякое расставание.

Я выскочил на перрон с тарелкой в руках. Мой вагон плыл мимо. Медленно, вальяжно, показывая мне желтую освещенную заднюю площадку, на которой стоял кондуктор и смотрел на меня с философским спокойствием.

Я бежал. С бифштексом. Пар, фонари, кто-то под ногами со своим чайником. Тарелка обжигала пальцы, лук сыпался на шпалы.

— Стой!!! — кричал я. — Там мои калоши!

Поезд не остановился. Поезда, знаете ли, редко останавливаются ради калош. Даже ради шубы. А ради рекомендательного письма к дядюшке — так и вовсе никогда.

Красные огоньки последнего вагона мигнули за поворотом и погасли.

Тишина.

Я стоял посреди перрона Бологое. Один. В сюртуке. Без багажа, без шубы, без будущего. А в руках у меня дымилась казенная тарелка, и на ней лежал он.

Бифштекс.

С двух сторон. С луком. Действительно — красавец.

Я вернулся в буфет. Сел за столик у окна. Буфетчик глянул на меня без всякого удивления, будто давно ждал.

— Ну как-с? — спросил он, кивая на тарелку. — Стоило того?

Я отрезал кусок. Прожевал.

И вот что я вам скажу, братцы: бифштекс был отменный. Лучший бифштекс в моей жизни. Нежный, сочный, с той самой корочкой. Я ел его медленно, до последней крошки, подбирая хлебом лук, и в горле у меня стоял ком — не то от лука, не то от следующего поезда, который был только в шесть утра.

— Стоило, — сказал я. — Черт бы вас побрал. Стоило.

Буфетчик удовлетворенно погладил свои часы.

— Я же говорил-с. У нас марка.