Блюдечко, или Как я с покойниками накоротке свела

Есть дамы, которые верят в докторов. А есть я. Я в докторов не верила — я верила в потустороннее. Разница, скажу вам, огромная: к доктору надо ехать, платить три рубля и раздеваться, а потустороннее приходит само, даром и прямо к чайному столу.

Началось все, как все дурное в моей жизни, с Зинаиды Петровны.

Пришла она к нам во вторник, села, поправила боа — обстоятельно, перышко к перышку, будто птицу заново собирала, — и сказала таким голосом, каким объявляют о наследстве или о покойнике: «Душенька, а мы вчера вечером с Пушкиным беседовали».

Я, признаться, чуть сахарницу не выронила.

Оказалось — не с самим, конечно. С духом. У Зинаиды Петровны по четвергам собирается кружок, и там на столе лежит блюдечко, а вокруг блюдечка — буквы, вырезанные из старого календаря, и вот духи через это блюдечко изъясняются. Медленно. По буковке. Как второгодник у доски.

«И что же он вам сказал?» — спрашиваю.

«Просил не курить в гостиной. Дым, говорит, ему память застит».

Вот с этого-то, сударыни мои, все и завертелось.

В четверг я была у Зинаиды Петровны.

Гостиная темная, штору задернули, свечи. Пахло воском, валерьянкой и слегка — котлетами, потому что кухарка у них через стенку. За столом — сама хозяйка, Лизавета Марковна (та, что после каждого слова закатывает глаза, будто ищет их на потолке), мадам Бюкар — француженка, преподававшая нам когда-то, а теперь преподававшая нам исключительно свою мигрень, — и я.

Положили пальчики на блюдечко. Едва-едва. Медиумом объявили Лизавету Марковну — у нее, говорят, рука тонкая, чувствительная. У нее вообще все тонкое, кроме голоса.

«Дух! — воззвала Зинаида Петровна. — Ты здесь?»

Тишина. Свеча потрескивала. Где-то за стеной кухарка уронила крышку, и мы все вздрогнули так, будто крышку уронил лично призрак.

И вдруг блюдечко поехало.

Тихонько, как санки под гору. К-Т-О. Потом З-Д-Е-С-Ь.

«Кто здесь!» — прошептала мадам Бюкар и побледнела под пудрой на два тона.

Дух назвался. Имени я не разобрала — что-то на «фон», не то немецкий барон, не то приказчик из мебельного, — но держался он с достоинством. Отвечал охотно. Лизавете Марковне посоветовал беречь горло (тут мы все переглянулись, ибо горло Лизаветы Марковны берегли уже двадцать лет всем городом, и без успеха). Мадам Бюкар пообещал письмо. Зинаиде Петровне велел завести кота.

Все шло чудесно и благородно. Пока не пропала брошь.

Брошь была Зинаиды Петровны — гранатовая, семь рублей, память о покойной тетушке. Лежала на комодике, тут же, у свечи. А как зажгли вторую свечу — глядь, нету. Ни броши, ни тетушкиной памяти.

Поднялся ропот. Свечи чадят, дамы ахают, боа шевелится, будто и оно замешано.

«Спросим духа!» — нашлась Зинаида Петровна. Голос у нее сделался прокурорский.

Положили пальцы. И спросили прямо, в лоб, как в участке: кто взял?

Блюдечко подумало. И поехало.

О. Потом Л. Потом Я.

Оля.

А Оля, сударыни мои, это я.

Я вам передать не могу, что во мне сделалось. Внутри будто холодной водой из ковша окатили, от макушки и до самых ботинок. Три пары глаз повернулись ко мне разом — медленно, как флюгера на одном ветру. Мадам Бюкар отняла руку от блюдечка и вытерла ее платком. От меня, значит, вытерла.

«Дух не лжет», — уронила Лизавета Марковна и закатила глаза уже совсем под потолок, туда, где им, видно, было спокойнее.

Я встала. Я, знаете, оскорбленная невинность встает величественно, я это в себе чувствовала — прямо статуя, только в шляпке. Я сказала, что ноги моей здесь больше не будет. Я сказала, что покойный барон фон-как-его либо жулик, либо холуй, и что на том свете, видно, публика подобралась не лучше, чем на этом. Я сказала еще много прекрасного и запахнулась в боа.

И вот тут из рукава моего, из складочки, из самой глубины — тихо, безо всякого потустороннего — выпала гранатовая брошь и звякнула об пол.

Семь рублей. Тетушкина память.

Я, когда ахала над пропажей, видно, ее же со стола в манжету и смахнула. Локтем. От усердия.

Молчание было такое, что слышно было, как за стеной кухарка режет лук.

Домой меня не провожали.

С тех пор, сударыни, в потустороннее я верю свято и нерушимо. Барон-то, выходит, не соврал ни на буковку. Это свое, посюстороннее — рукав мой, локоть мой да усердие мое — оказалось куда подлее любого покойника.

А к Зинаиде Петровне я больше не хожу. У нее теперь, я слышала, завелся кот. Дух велел. Так хоть кто-то в этом доме послушался доброго совета.