Болонья, или Как я под одним дождем дважды вымок

Вот говорят: плащ болонья — это, гражданин, культура и полное тебе торжество над стихией. Накинул синтетику на плечи, и ты уж не табельщик из планового, а человек европейский, при погоде и при понятии. Врут, братцы мои. Я через один такой плащ на весь двор в франты выходил, а под конец сам себя, сухого снаружи, изнутри до нитки выжимал. При народе и при собственной супруге.

А началось все, как водится, с соседа. И с зависти.

Сосед мой, Рукавишников, человек тихий. Бухгалтер. Но с гонором — из тех, что и молчат-то как-то со значением. Приходит он раз с работы, а на нем плащ. Синий, блестящий, тонкий — будто из него весь воздух выкачали и так, пустого, на плечи повесили. И шуршит. Идет Рукавишников по нашему коридору, а плащ ему в такт шагам: шу-шу-шу. Вроде как сам себе, подлец, аплодирует.

— Болонья, — обронил сосед в пространство, ни на кого не глядя. — Итальянский фасон. Двадцать восемь рублей.

И дальше пошел. А я остался. Стою в коридоре, у примуса, и чувствую под ребрами мерзкий такой холодок — не то от сырости, не то от того, что жизнь моя, выходит, прошла без итальянского фасона.

Дома я про болонью и заикнулся. Осторожно. Как о покойнике.

Супруга моя, Клавдия, женщина проницательная. Она эту болонью во мне сразу и разглядела — насквозь, как рентген в поликлинике номер шесть.

— Купи, — говорит. — А то ходишь в своем драповом, как приказчик из бывших. Люди в синтетике, а мы что — хуже людей?

Против этого, братцы мои, не попрешь. Хуже людей быть не хочет никто. Даже я.

Доставал я его две недели. Через свояченицу, через ее знакомую из галантереи, через какую-то еще Раису, которую я в глаза не видал, но которой, по слухам, был теперь по гроб обязан. Двадцать восемь рублей. Синий. И, главное — складывается. Свернул его, сунул в собственный же кармашек — и лежит у тебя плащ величиной с кошелек. Технология!

Первый раз я его надел в воскресенье. Специально дождя дожидался — не идти же в плаще по сухому, засмеют. Небо, спасибо ему, к обеду нахмурилось.

Вышел я во двор.

И, братцы, что тут сказать. Иду — шуршу. Синий, блестящий, руки в боки. Соседка Пантелеймоновна с лавочки так и осела. Ребятишки от домино оторвались. Сам Рукавишников из окна выглянул — и, я заметил, лицом потемнел. Потому что у него-то болонья прошлогодняя, а моя — свежая, с иголочки, самого что ни на есть модного отлива.

Стою посреди двора. Красуюсь. А дождь между тем разошелся не на шутку — прямо стеной.

И вот тут во мне началась гордость. Стою я под этим ливнем, как памятник, и всем существом чувствую: льет, а я сухой. Все под навесы шмыгнули, кто под козырек, кто под грибок в песочнице, а я стою. Один. Синий. Непромокаемый.

— Идешь домой-то? — кричит мне Клавдия из окна. — Простынешь!

— А вот и не простыну, — отвечаю с достоинством. — Мне, Клава, ваша стихия теперь без интереса.

И еще минут двадцать проторчал. Из принципа.

А болонья, надо вам сказать, штука хитрая. Снаружи-то она воду не пускает — это правда. Но и наружу, из-под себя, тоже ничего не пускает. Ни воздушинки. Стоишь ты в ней, как огурец в банке. И преет в тебе, братцы, все то, чему человеку положено испарять естественным путем.

Короче. Домой я вернулся героем. Синий блестел, с меня текло — но это снаружи, дождевое, чужое.

А как снял я его в прихожей — так и обомлел. Рубаха на мне — хоть выжимай. Майка — выжимай. Сам весь мокрый, липкий, и пар от меня идет, как от загнанной лошади. Внутри-то я, оказывается, все полчаса варился в собственном соку, будто в бане на верхней полке.

Клавдия глянула на меня, потом на плащ, потом опять на меня.

— Сухой, говоришь? — спрашивает.

— Сухой, — говорю. А у самого с локтя капает.

В понедельник я на работу пошел в старом драповом. По-стариковски. И, знаете, братцы, до чего дошел своим умом? Тот, кто без плаща под дождем мокнет, — тот хоть от неба страдает, от стихии, от природы. А кто в болонье преет — тот сам себя изнутри поливает. И винить, выходит, некого. Кроме, конечно, соседа Рукавишникова. Который эту итальянскую науку в наш тихий двор и занес.

Плащ я, между прочим, не выбросил. Висит. Синий. Для гостей.