Борода, или Как я на детской елке подарки по совести раздавал

В Деды Морозы меня выбрали на общем собрании. Единогласно.

То есть никто другой не вызвался, а меня выдвинули — но на эту тонкость я внимания не обратил. Единогласно оно и есть единогласно, хоть ты его надвое режь.

Дело шло к Новому году. Месткомша наша, товарищ Фурсова, объявила с трибуны: для детишек сотрудников будет утренник. Елка в красном уголке, подарки, и требуется, стало быть, Дед Мороз. Солидный. С голосом. С понятием.

Все обернулись на меня.

А я что. Я человек в конторе видный, двенадцатый год на счетах щелкаю, голос имею такой, что им хоть годовой отчет заверяй. Встал, одернул пиджак.

— Раз надо коллективу — извольте, — говорю.

И вот тут, братцы, во мне это самое тщеславие и завозилось. Мелкое такое. Тепленькое.

Шубу выдали из клубного реквизита — красную, до пят, с ватой понизу; расписался я за нее, как за материальную ценность. Бороду достал в парикмахерской на углу, у мастера Соломона Львовича, — белую, кудрявую, на двух веревочках за уши. Примерил дома перед зеркалом. Ну, скажу вам. Не Дед Мороз, а прямо член президиума в отставке. Внушительно до слез.

Одна беда.

Я близорук с молодости. Без очков дальше собственного носа у меня туман, кисель, муть. А Дед Мороз в очках — это, извините, не Дед Мороз, а бухгалтер, переодетый в Деда Мороза. Смеху не оберешься. Значит, очки долой. Сунул их в карман шубы и порешил: как-нибудь на ощупь, по памяти, авось пронесет.

Не пронесло.

Подарки товарищ Фурсова выдала мне накануне. Двадцать восемь кулечков, марлей затянуты, и к каждому булавкой приколота бумажка с фамилией. И наставляет строго:

— Тут, — говорит, — раздача именная. Родители платили кто сколько, потому и вложено разное. Кому солдатики оловянные, кому кукла, а бухгалтер Пеньков за своего Эдика целых шесть рублей внес — ему вон тот, здоровенный, с мандарином наверху. Гляди не перепутай. Читай по надписи и вручай строго под фамилию.

— Будьте покойны, — отвечаю. — У меня во всем порядок.

А сам думаю: как я ту надпись прочту, когда я и мешок от елки не всякий раз отличаю?

Утренник начался в двенадцать. Детишек набилось — полный красный уголок, галдят, как воробьи на овсе. Елка до потолка, вата, флажки, картонная звезда набок съехала. Вышел я из-за портьеры — «Хо-хо-хо!» — да таким басом, что стекла звякнули. Детишки притихли. Родители по стенкам умилились. Тщеславие мое под шубой прямо мурлычет и лапками перебирает.

А потом настал час подарков.

Развязал я мешок. Достаю первый кулек, подношу к самому носу — а там туман, будто на бумажку кисейку набросили. Ни буквы. Ну, думаю. Была не была. По совести.

— А подойди-ка сюда, — гужу, — вот эта девочка в белом бантике! Держи, заслужила!

Сунул наугад. Она развернула — а там взвод оловянных солдат. Девочка губы поджала. Стоит.

Достаю следующий. Мальчонке рыжему, конопатому.

— Держи, богатырь!

Богатырь развернул — кукла. В чепчике. Поглядел на куклу, поглядел на меня — и как заревет на весь зал.

Пошло-поехало. Одному не то, другому не то, третьему вовсе пусто досталось — я кому-то в спешке два кулька сунул. Родители зашевелились по стенкам, зашептались. А я знай раздаю, бодро, с уханьем, потому как Дед Мороз ошибаться не смеет. У него все по плану, все по разнарядке.

И тут дошла очередь до главного кулька — того, здоровенного, с мандарином, за который Пеньков шесть рублей выложил. Нащупал я его на дне, по весу узнал. Надо бы Эдика Пенькова кликнуть. Да где ж я его в этакой мгле разгляжу?

— А ну, — говорю, — самый достойный мальчик! Шаг вперед!

И шагнул вперед мой собственный Вовка. Шесть лет, нос кверху, твердо уверенный, что достойнее его на всем свете не водится.

Ну я родному сыну и вручил. Под самым носом у Пенькова.

Пенькова аж подбросило.

— Это как же понимать?! — кричит. — Я шесть рублей внес, а мой Эдик с пустыми руками стоит! Это кому Дед Мороз раздает? Это своему, что ли?!

Подлетела товарищ Фурсова, красная вся, и мне на ухо:

— Очки, — шипит, — очки надень, срамота. Хоть фамилии разбери, покуда нас не разорвали.

Деваться некуда. Полез я в карман, нацепил очки — прямо поверх бороды, на нос. И мир, братцы, разом прояснился. Тут я все и разглядел: и рыжего с куклой, и девочку со взводом солдат, и Пенькова с кулаками, и Вовку моего — счастливого, с мандарином.

А Вовка разглядел меня.

— Папка! — заорал он на весь красный уголок, тыча пальцем и подпрыгивая. — Гляньте все! Дед Мороз — это папка! Он очки надел, папкины, с трещинкой!

Тишина.

Потом такое поднялось — не приведи господь. Пеньков про кумовство, мамаши про солдатиков и кукол, Фурсова про материальную ценность и подмоченный авторитет коллектива.

А я стоял под елкой — борода на боку, очки на носу, мешок пустой — и одного никак не мог сообразить: чего мне теперь стыднее. Что подарки перепутал. Что своему лучший достался. Или что Вовка меня при всем честном народе рассекретил.

Подумал, подумал — и решил: все разом, гуртом.

Дед Мороз из меня, братцы, вышел так себе. Зато Вовка мой до сих пор ходит гордый: не у всякого, говорит, папка — и с бородой, и при исполнении.