Буфет, или Как я на юбилее классика последним остался

Юбилеи в Доме писателя я не любил. Но ходил. Как все.

Ходил, если честно, ради буфета — и в этом был не одинок. Литература в нашем городе оплачивалась скромно, а буфет на юбилее случался богатый. Разница составляла, я так прикидывал, рублей восемь чистого удовольствия.

В тот вечер чествовали Викентия Павловича Столбова. Шестьдесят лет. Четыре романа о металлургах — «Домна», «Плавка», «Сталь и совесть» и, кажется, «Люди в робах». Орден. И полное, окончательное отсутствие читателей.

Зато прошел слух.

Слух был такой, что коньяк «Двин», крабы в банках, буженина и — тут голоса понижались до шепота — красная рыба не куском, а прямо горкой. В Ленинграде на такое сходятся быстрее, чем на пожар.

Зал набился до отказа. Пришли люди, которых я в Доме писателя отродясь не видел. Пришел, например, один человек в лыжной шапочке — как выяснилось потом, вообще с соседней стройки. Просто шел мимо, услышал слово «буфет» и вошел. По-хозяйски.

Столбов сидел в президиуме. Маленький, торжественный, в костюме, который сидел на нем так, будто костюм заказывали на другого Столбова, покрупнее. Он был счастлив. Он глядел в зал и, бедняга, думал, что все эти люди пришли к нему.

За его спиной, в глубине сцены, темнели двойные двери. Плотно закрытые. И весь зал, все двести человек, смотрели, в сущности, не на юбиляра. Смотрели на двери. За дверями, по общему убеждению, и находилось главное.

Начались речи.

Первым выступал секретарь — грузный, обстоятельный. Он говорил о суровой правде труда, о верности теме и о том, что Викентий Павлович — это, товарищи, целая эпоха. Столбов кивал. Зал незаметно скашивал глаза на двери.

Второй оратор сказал примерно то же, но добавил про «неувядающий талант». Я заметил, что при слове «неувядающий» человек в лыжной шапочке тихо застонал.

Минут через сорок стало душно. Речи не кончались. Каждый следующий писатель, поднимаясь на сцену, первым делом бросал быстрый, воровской взгляд на закрытые двери — жив ли буфет, не растащили ли — и только потом начинал про суровую правду.

Я сидел в шестом ряду и терпел. Рядом со мной пожилой критик сверял часы. «Двадцать минут восьмого, — сказал он мне доверительно. — Крабы столько не выдержат. Крабы, голубчик, требуют решительности».

И тут я заметил странное.

Люди начали исчезать.

Незаметно, по одному. Вот сидел толстый мужчина у прохода — и нет его. Вот две дамы в шляпках — были и растворились. Ряды редели тихо, без шума, как снег в оттепель. Я не понимал механизма. Двери-то на сцене оставались закрытыми.

К восьми зал опустел наполовину. К половине девятого — на три четверти. Речи, однако, шли. Оставшиеся ораторы, обращаясь уже к пустым креслам, говорили о всенародной любви к творчеству Столбова все горячее.

Я решил, что упускаю нечто важное. Встал. Вышел в коридор — размяться, разведать.

И все понял.

В другом конце коридора, в боковом зальчике, куда вела совершенно отдельная дверь, гудел буфет. Полный. Живой. Там уже стоял дым коромыслом, там звенело и хохотало, там человек в лыжной шапочке, раскрасневшийся и счастливый, накладывал себе бужени́ны с видом почетного гостя.

Буфет, оказывается, открыли давно. Еще на первой речи.

А двери на сцене, те самые, заветные, вели, как объяснила мне гардеробщица, в подсобку с раскладными стульями. И больше никуда.

Я протолкался к столу. Поздно. От крабов остались две пустые банки и легенда. Красной рыбы не было даже в воспоминаниях. Коньяк «Двин» кончился, кажется, еще во время речи про неувядающий талант. Мне достался бутерброд с сыром, слегка подсохший по краям, и стакан лимонада.

Я съел бутерброд стоя. Молча. Обдумывая жизнь.

А потом вернулся в большой зал — за пальто.

Зал был пуст. Совершенно. Двести кресел, и ни души. Только на сцене, за длинным столом президиума, сидел один человек.

Столбов.

Он сидел прямо, при ордене, и смотрел в темноту зала так, будто там еще кто-то был. Перед ним лежала стопка его книг — «Домна», «Плавка», «Сталь и совесть». Никем, разумеется, не раскрытых.

Мне стало неловко уходить. Я поднялся на сцену, сел рядом. Просто чтобы он был не один.

— Ушли, — сказал он спокойно. Без обиды. — В буфет.

— Речи были хорошие, — соврал я.

Он посмотрел на меня и вдруг усмехнулся — совсем не по-юбилейному, живо, с хитрецой.

— Голубчик, — сказал Викентий Павлович. — Буфет на юбилее всегда открывают в начале. Всегда. Это, знаете, старый закон. Кто пришел на буфет — тот в буфете. А кто остался в зале до конца…

Он обвел рукой пустые кресла. И меня заодно.

— …тот, стало быть, пришел ко мне.

Потом подумал и добавил тихо:

— Двое нас, выходит. За тридцать лет — двое. Это, между прочим, тираж.