Человек с желтым чемоданчиком

Газ не врет. Люди врут, бумаги врут, начальство — то вообще круглосуточно, а газ никогда: где травит, там и несет тухлым яйцом, хоть ты сто актов подпиши. Я это вбиваю молодым в первый же день. Кто доживает до второго — учу дальше.

Двадцать один год хожу по квартирам Красной Пресни. Слесарь газового хозяйства, участок от Тишинского рынка до самого Ваганьково. Знаю тут каждую черную лестницу, каждую коммуналку с примусами в коридоре, каждую склочную бабку по имени-отчеству. Работа, если честно, тихая. Постучал, назвался, понюхал у плиты, крутанул кран, поставил галочку в обходном листе. И дальше.

Зимой хорошо ходить. Мороз, во дворах сине, из форточек тянет щами и керосином. У меня в сумке термос с чаем — крепким, до черноты, я такой люблю с детства — и всегда пачка «Мишки на севере», штучки три, чтоб не сосало под ложечкой к обеду. Валенки. Ватник поверх спецовки. Из радиоточки на каждой почти кухне одно и то же в эти дни:

«Не слышны в саду даже шорохи, все здесь замерло до утра...»

Замерло, ага. До утра.

Про того, второго, я сперва услышал у пивного ларька на Пресне. Мужики говорили — ходит по домам человек, представляется из газовой конторы, вежливый такой, в шляпе. Просит воды напиться или плиту глянуть. Хозяева и рады: контора же, государственный человек. А после в квартире — беда. Я тогда отмахнулся. Мало ли что у ларька плетут.

Потом участковый зашел ко мне в подсобку. Не по-казенному — по-соседски, покурить. И между делом: слушай, а у тебя чемоданчик какого цвета?

Черный, говорю. Как у всех.

Он покивал. А тот, говорит, с желтым ходит. Приметный. И топорик у него, слесарный вроде, только не по трубам.

Вот тут у меня под ребрами и завозилось что-то холодное, мокрое.

Потому что я ведь тоже. Стучу. Называюсь. «Мосгаз, проверка». И люди мне открывают — не глядя, спросонок, в халате, с ребенком на руках. Открывают, потому что верят слову. А слово теперь стало отмычкой.

Я стал ходить по-другому. Смотрел на лица, когда открывали. Одна старуха на Малой Грузинской, увидев меня, побелела и захлопнула дверь так, что штукатурка сыпанула. Через цепочку кричала: уходи, уходи, я никого не звала. Я стоял на площадке дурак дураком, с обходным листом, и не знал, обижаться мне или радоваться, что жива.

В тот вечер участок мне достался поганый. Дом в глубине двора, четыре этажа, лестница черная, лампочка одна на весь пролет — и та мигает, будто раздумывает: гореть ей или ну его.

Третий этаж. Дверь приоткрыта.

Чуть-чуть. На ладонь. Из щели — теплый желтый свет и запах. Не газ. Другой, железистый, тяжелый, я такой раз в жизни слышал, на бойне у шурина, и больше нюхать не хотел.

Я стоял на площадке и слушал эту гулкую, ватную тишину, которая заполняла лестницу, просачивалась сквозь щель вместе со светом, липла к валенкам. Ни радио. Ни шагов. Ни детского. Ничего.

А на ступеньке под дверью лежала варежка. Детская. Красная, с белым оленем, еще теплая, честное слово, теплая — я потрогал и отдернул руку.

Пять минут назад тут кто-то был. Или три. Или десять. Кто считал.

И вот когда я собрался толкнуть эту дверь — снизу, с первого, донеслось. Шаги. Неспешные, аккуратные, вниз по лестнице. И легкий такой перестук, деревянно-жестяной. Так стучит по ступеням угол чемодана, если нести его небрежно, в одной руке.

Я перегнулся через перила.

Внизу, в мигающем свете, спускался человек. Шляпа. Пальто хорошее. В руке — чемоданчик. И даже при этой дохлой лампочке видно было: чемоданчик светлый. Совсем светлый.

Он не обернулся. Но у самой двери на улицу остановился. И сказал — негромко, вежливо, вверх, мне, будто мы сто лет знакомы:

— Не беспокойтесь, коллега. Я уже проверил.

Дверь во двор хлопнула. Мороз выдохнул в подъезд облако пара.

А я все стоял. Держал красную варежку. И понимал наконец, отчего белела старуха на Грузинской, отчего кричала «уходи». Не его она боялась.

Меня боялась. Того, кто стучит и говорит: «Мосгаз, проверка».

Потому что теперь этих слов боится вся Пресня. И правильно делает.