Чичиков в новой губернии, или Ревизская сказка о живых

Бричка катилась. Селифан, отпустивший вожжи и предоставивший коней собственному их разумению, дремал на облучке и видел во сне не то ярмарку, не то чью-то свадьбу, где всех непременно секли.

Павел Иванович же Чичиков, откинувшись на подушки и запахнувшись поплотнее, размышлял о материях высоких и низких разом — как оно и водится у людей, которые твердо знают, чего хотят от жизни, но покамест не совсем понимают, каким именно манером это добыть.

А думал он вот что. Мертвые души — предприятие, конечно, тонкое, изящное даже в своем роде, но опороченное. Слух о нем полетел по губернии, как известно, впереди самой брички. Стало быть, ту статью надлежало оставить. Но природа, наделив Павла Ивановича округлостью форм и приятностью обхождения, наделила его и неистощимостью на выдумки; и не проехали кони и двух верст по новой, еще не опозоренной губернии, как в голове его созрел план новый, свежий и, главное, совершенно, по его мнению, законный.

Дело было в страховании.

О, читатель уже морщится: страхование! материя скучная, канцелярская, пахнущая сургучом и казенной бумагой. Но погоди морщиться. Ибо всякое дело, взятое в руки человеком с воображением, тотчас перестает быть скучным и делается либо великим, либо уголовным, а чаще — и тем и другим понемногу.

Замысел состоял в том. Заводится, положим, общество — «Общество взаимного вспоможения на случай пожара, падежа скота и прочих ниспосланных бедствий». Помещики, народ по натуре своей боязливый и притом обожающий, чтобы о них позаботились за их же деньги, вносят взносы. Взносы копятся. А бедствий — Павел Иванович на это крепко надеялся — либо не случается вовсе, либо случается у соседа. Разница же между собранным и выплаченным есть, как выражаются ученые люди, чистая прибыль; и оседает она, разумеется, в кармане учредителя, то есть в кармане приятнейшего, обходительнейшего Павла Ивановича.

— Тут ведь что хорошо, — рассуждал он вслух, обращаясь не то к Петрушке, не то к воротнику своей шинели. — Тут все довольны. Помещик доволен, ибо спокоен. Я доволен, ибо при деньгах. А ежели у кого и сгорит именьишко — так на то воля Божия, и я тут, как говорится, лицо страдательное. Приеду, покачаю головой, скажу: «Ах, Иван Никифорович, экое несчастье», — и тем ограничусь. Ибо в уставе, который я сам же и сочиню, будет непременно пунктик, махонький такой пунктик, петитом, что при пожаре по причине неосторожности с огнем общество ничего не платит. А по какой же еще причине горят в России, как не по неосторожности с огнем? Разве от молнии. Так и от молнии впишем — форс-мажор.

Первым, к кому направил стопы Павел Иванович, оказался помещик Кувшинников — толстяк с лицом, напоминавшим тот самый предмет, от коего пошла его фамилия: круглый, гладкий, с одним торчащим ухом заместо ручки. Кувшинников встретил гостя с распростертыми объятиями, ибо был из тех людей, что рады всякому, кто согласен обедать и слушать.

Обедали долго. Была и ветчина, и балык, и наливка трех родов, и поросенок с хреном, и еще какой-то пирог, о начинке которого сам хозяин имел смутное представление, но нахваливал его так, будто самолично снес.

— Так вы, батюшка Павел Иванович, говорите — вспоможение? — переспрашивал Кувшинников, отдуваясь. — Это чтоб, значит, ежели у меня амбар сгорит, мне за него заплатят?

— Всенепременно, — с чувством отвечал Чичиков, прижимая руку к сердцу, — рубль в рубль, копейка в копейку, за вычетом лишь малой формальности.

— А ежели не сгорит?

— Тогда, Пантелей Прохорович, вы спокойно спите. А спокойный сон, осмелюсь заметить, дороже всякого амбара. Ибо что есть амбар? Дерево и солома. А что есть покойный сон? Есть здоровье, а стало быть, самая жизнь.

Кувшинников подумал. Думал он тяжело, всем телом, так что даже стул под ним крякнул.

— Оно, пожалуй, и верно, — согласился он наконец. — Только вот сосед мой, Перепелкин, страсть какой завистливый. Как узнает, что я застраховался, — непременно возьмет да и подпустит мне красного петуха, чтоб я, значит, деньги-то и получил, а он бы позлорадствовал, что у меня горело. Он такой. Он мне в прошлом годе борзую отравил из одной только амбиции.

Павел Иванович на секунду смешался. Ибо в этой простой, почти детской логике толстого помещика вдруг обнаружилась брешь в самом фундаменте его прекрасного здания: а что, если гореть будут не от неосторожности и не от молнии, а нарочно, из русского, ничем не объяснимого, но всеобъемлющего желания насолить ближнему?

Однако он был не из тех, кого можно смутить надолго.

— На этот случай, — молвил он вкрадчиво, — в уставе имеется пункт о злом умысле третьих лиц, каковой умысел мы будем расследовать со всею строгостью и, буде он подтвердится, взыщем с виновного сугубо.

— С Перепелкина взыщете? — оживился Кувшинников. — Да за одно это я вам две тыщи внесу! Вы, батюшка, только уж расследуйте построже, чтоб ему, аспиду, неповадно было.

И тут Павел Иванович понял, что напал на золотую жилу, куда богаче мертвых душ. Ибо мертвые души надо было еще искать, выпрашивать, оформлять у недоверчивого секретаря. А тут — люди сами, добровольно, с искренним воодушевлением несли деньги, движимые не выгодой даже, а прекрасным и неистребимым чувством: досадить соседу.

К вечеру в его шкатулке прибавилось. Утром прибавилось еще. А через неделю по всей округе только и было толков, что о новом благодетеле рода человеческого, который приехал избавить дворянство разом от огня, от падежа и — что всего слаще — от соседей.

Куда несется бричка Павла Ивановича? В какую новую губернию, к каким новым Кувшинниковым и Перепелкиным? Не дает ответа бричка. Только колокольчик заливается, да пыль столбом, да мелькают, мелькают по обе стороны верстовые столбы с намалеванными на них цифрами, которых никто и никогда еще в России не сосчитал до конца.