Дело на писателя: как один смешной солдат довёл КГБ до бешенства

Сегодня Владимиру Николаевичу Войновичу исполнилось бы 94 года. Дата не круглая, но повод есть — и хороший. Потому что судьба этого человека читается как готовый сценарий для фильма про абсурд советской власти. С той только разницей, что сценарий писать не пришлось: он сам всё это прожил.

Родился Войнович в 1932-м в Сталинабаде — нынешнем Душанбе. Отец — журналист, редактор районной газеты — угодил под каток в 1936-м. Гулаг. Сын рос без него, мотался по стране, работал плотником, слесарем, пастухом, служил в армии. Университетов не заканчивал. Зато собрал столько бытового опыта, что хватило бы на десяток биографий. Именно этот опыт потом и лёг в основу Чонкина — не выдуманного, а буквально подсмотренного у жизни персонажа.

Сначала была песня. Да-да, обычная советская эстрадная песня — «Заправлены в планшеты космические карты». Её крутили по радио к каждому космическому старту, её знал весь Союз. Автор слов — Войнович. И вот забавный факт: когда писатель впал в немилость, из титров песню не убрали — убрали только его фамилию. Мелодия осталась государственной, а человек, придумавший строчки про звёздные дали, стал персоной нон грата в собственной стране, где эту же песню продолжали крутить.

А дальше — Чонкин. "Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина" — история недалёкого, но по-своему честного бойца, которого забыли охранять сбитый самолёт в глухой деревне. Забыли — в буквальном смысле: часть уехала, а его оставили. И вот он стоит на посту месяцами, пока вокруг разворачивается вся мясорубка тридцать седьмого, потом войны, потом абсурдной советской бюрократии. Швейк на русский манер — только злее, честнее и куда более неудобный для власти.

Почему неудобный? Потому что не было ни одного прямого выпада против режима. Ни диссидентских деклараций, ни памфлетов. Просто дурак стоял на посту и делал то, что ему сказали. А вокруг него рушилась логика целой системы. Смеяться над этим оказалось опаснее, чем ругать вслух — ругань можно опровергнуть, а смех нет.

Рукопись ходила по рукам в самиздате с середины шестидесятых. В печать её, разумеется, не пустили. В 1969-м роман вышел на Западе — сначала во Франкфурте, потом в Париже. И тут началось.

1974 год — Войновича исключают из Союза писателей. Формулировки максимально расплывчатые, суть предельно ясна: неугоден. Дальше — слежка, обыски, вызовы на допросы. А в 1975-м случилась история, которую сам Войнович потом описывал с горькой иронией: в гостиничном номере в Ленинграде ему подсунули отравленную сигарету с психотропным веществом. Не убили — напугали, вывели из строя, дали понять. КГБ вообще предпочитал такие методы: без трупов, без огласки, просто медленно съесть человеку жизнь.

В 1980-м терпение государства кончилось окончательно. Войновича выдавили из страны, а следом — редкий по тем временам жест унижения — лишили советского гражданства прямым указом. Формально с этого момента писатель Войнович для родины перестал существовать. На бумаге, разумеется — не в реальности, где его книги всё равно расходились в списках и передавались из рук в руки.

В эмиграции, в Германии, он написал "Москва 2042" — роман, который сегодня перечитывают со странным холодком. Там будущий диктатор соединяет коммунистическую риторику с религиозным культом и абсолютной властью одного человека над информацией и историей. В 1986-м это читалось как гротеск. Сейчас — как неловкое пророчество. Совпадение? Возможно. Но слишком уж точное.

Гражданство вернули в 1990-м — уже другая страна, другая эпоха. Войнович вернулся, писал, спорил, снова ссорился с властью — теперь уже новой. Финальную часть трилогии о Чонкине он дописал только в 2007-м, спустя без малого сорок лет после первой части. Редкий случай, когда автор и его герой стареют вместе с эпохой, а не с текстом.

Умер он в 2018-м, в Москве. К тому моменту государство, которое когда-то вело на него настоящее оперативное дело, уже давно рассыпалось — а Чонкин остался. Его до сих пор ставят в театрах, экранизируют, изучают в вузах как образец сатиры без единого лозунга.

И в этом, пожалуй, вся ирония истории с Войновичем. Систему можно свергнуть речами, документами, революциями. А можно — одним нелепым солдатом, забытым на посту у сбитого самолёта. Второй способ, как выяснилось, работает надёжнее.