Долговая книга дома номер шесть

Тамара сводила квартальный на кухне, когда из-под холодильника вылез домовой.

Вообще-то она сначала подумала — крыса. Хрущевка на Волынской, 6, в славном городе Твери, крысами не то чтобы славилась, но подвал текущий, соседи мусор копят, всякое бывает. Тамара, не отрываясь от ноутбука, автоматически подтянула ноги на табурет.

— Не бойся, — сказала крыса. — Я не по мусорной части.

Тамара медленно опустила глаза.

Оно стояло у ножки стола. Ростом с двухлитровую бутылку, лохматое, серое, в чем-то вроде жилетки из мешковины. Борода. Глаза — как две смородины, только умные. В лапках — толстая книга в кожаном переплете, распухшая от закладок.

— Здравствуйте, — сказала Тамара. Потому что она была вежливая женщина сорока восьми лет, главбух на пенсии, и даже галлюцинации у нее выходили воспитанные.

— Слыхал, ты по цифрам, — деловито сказал домовой. Влез на соседний табурет, крякнув по-стариковски, положил книгу на стол. — Тамара Игнатьевна. Квартира двадцать три. Двадцать два года тут живешь, ни разу с соседями не поругалась, соль всегда даешь и обратно не требуешь. Порядочная. Мне такая и нужна.

— Для чего? — осторожно спросила Тамара.

— Для баланса, — вздохнул домовой. — У меня не сходится.

Он раскрыл книгу.

Страницы были исписаны от руки — мелко, бисером, чернилами, которые то выцветали, то наливались чернотой прямо на глазах. Тамара наклонилась. И — то ли галлюцинация была уж очень добросовестная, то ли что — но записи она читала легко.

«Кв. 5 → кв. 8: одолжено полстакана сахару, срок возврата не назначен. Проценты: теплое слово при встрече. Долг висит 4 года.»

«Кв. 12 присмотрел за котом кв. 14 три дня. Уплачено: банка огурцов. Разница в пользу кв. 12: одно доброе дело.»

«Кв. 19 обматерил кв. 2 в лифте (незаслуженно). Долг черный. Не покрыт.»

Тамара сняла очки. Протерла. Надела обратно.

— Это что, — сказала она медленно, — учет добрых и злых дел? По всему подъезду?

— По всему дому, — поправил домовой. — Каждое одолжение, каждая склока, каждый занятый рубль и брошенное в спину слово. Дом на этом стоит, Игнатьевна. Люди думают — на фундаменте. А фундамент так, для порядку. Держит дом баланс: сколько тепла отдали, столько и приняли. Сойдется книга — дом здоровый. Не сойдется — болеет.

— И сейчас не сходится, — догадалась Тамара.

— Третий год, — домовой понурился, и борода печально свесилась в чашку с ее остывшим чаем. — Как Михалыч из первой помер, доброты в доме поубавилось, а злобы — наоборот. Я записываю, а свести не могу. Черные долги копятся. Дом уже трещинами пошел по подъезду — видала?

Тамара видела. Все видели. Списывали на усадку.

— А если не свести? — спросила она.

— Дом начнет выносить, — просто сказал домовой. — Сначала тех, у кого долг чернее всех. Вынесет — не в смысле проводит. В смысле избавится. Мягко. Инфаркт, лестница, машина у подъезда. Дом же не злой. Он просто списывает безнадежную задолженность.

Вот тут Тамаре стало по-настоящему нехорошо.

Потому что черных долгов в книге было — она уже видела — на добрую страницу. И первым в списке шла квартира два. Пенсионерка Вера Павловна, вредная старуха, которая цапалась со всеми и со всем. Которую вчера Тамара видела на лавочке — бледную, держащуюся за сердце.

— Так, — сказала Тамара. И придвинула ноутбук. — Показывай приход и расход. С самого начала. Будем сводить.

Домовой заморгал смородинами.

— Ты… согласна?

— Я тридцать лет чужие косяки сводила в баланс, — Тамара уже открывала новую таблицу. — Думаешь, магия страшнее налоговой? Диктуй.

Они просидели до трех ночи.

Тамара работала как привыкла: разнесла все по дебету и кредиту. Добрые дела — в приход, злые — в расход, соседи — контрагенты. И увидела то, чего домовой за триста лет своей интуицией не разглядел: дело было не в том, что доброты мало. Дело было в зависших проводках. Половина добрых дел просто не дошла до адресата. Кто-то помог — а благодарность ушла не туда. Вера Павловна, оказывается, тайком подкармливала весь дворовый кошачий цех и чинила лавочки — а в книге эти дела висели «на неустановленное лицо», потому что старуха все делала ночью, молча, чтоб никто не видел.

— Она не в черном долге, — сказала Тамара, тыча ручкой в экран. — У нее огромный неучтенный приход! Ты ей злобу в лифте записал, а доброту потерял, потому что она ее прятала. Переразнеси.

Домовой смотрел в таблицу, и смородины его наливались слезами.

— Триста лет, — прошептал он. — Триста лет я по головам считал. А надо было — по рукам. По тому, что делают, а не что говорят.

Он взял перо. Начал переносить. И с каждой исправленной строкой в кухне что-то менялось — воздух теплел, будто открыли духовку, и где-то в стене переставало ныть.

[Баланс дома: пересчет... Черный долг кв. 2: аннулирован. Обнаружен неучтенный профицит доброты. Дом номер шесть: состояние стабилизируется.]

Эту строчку Тамара увидела прямо в воздухе над столом, зеленую, дрожащую. Потом строчка растаяла.

Утром Вера Павловна сидела на лавочке — розовая, живая, ругалась с голубями. Трещина в подъезде за ночь затянулась. Никто, конечно, не заметил.

Домовой уходил под холодильник довольный. У порога обернулся.

— Игнатьевна. Ты это. Книгу-то я тебе оставлю. Стар я для цифр. А баланс сводить теперь каждый квартал надо, дом растет, долги копятся.

— Только по нашему дому? — спросила Тамара, и сама удивилась, что спросила деловито, без страха.

Домовой хмыкнул в бороду.

— У нас на районе, Игнатьевна, сорок домов. И у каждого своя книга. И у каждого не сходится. — Он почесал затылок. — А главный дом — тот, что на площади, дореволюционный, с колоннами. Там баланс не считали лет сто. Там, я тебе скажу, такая недостача…

Он юркнул под холодильник.

Тамара осталась одна на кухне. Придвинула тяжелую теплую книгу. Открыла на первой странице сорокового дома — того, с колоннами.

Цифры поплыли перед глазами длинной, страшной, безнадежной колонкой.

— Ну, — сказала главбух Тамара Игнатьевна, поправив очки и открывая новую таблицу. — Посмотрим, кто кому должен.

Чай давно остыл. Впрочем, он и горячим был так себе.