Его запрещал Муссолини, а полюбил Годар — почему Моравиа не даёт покоя и сегодня

26 сентября 1990 года. Рим, квартира недалеко от виа Кристофоро Коломбо. Молодая жена находит его в ванной. Сердце просто встало — без предупреждения, без сцены, без того трагического подтекста, которым сам он щедро снабжал своих героев. Альберто Моравиа умер буднично. Что довольно иронично для писателя, который всю жизнь доказывал: за буднями прячется что-то по-настоящему страшное.

Сегодня — 36 лет.

И он до сих пор раздражает. Серьёзно.

Начнём с того, что этого человека изувечил собственный скелет. В девять лет — костный туберкулёз, пять лет по санаториям, гипсовые корсеты, неподвижность. Пока сверстники гоняли мяч, маленький Альберто читал Достоевского и Джойса и думал о теле как о тюрьме. Ни капли пафоса — просто факт биографии, который потом расползётся по всей его прозе холодным, почти клиническим взглядом на человеческое тело и человеческую похоть.

В 1929-м, в двадцать один год, он на собственные деньги издаёт роман «Равнодушные» — про буржуазную семью, где мать спит с любовником дочери, а дети наблюдают за этим с апатией, достойной снотворного. Ни возмущения. Ни морали. Просто холодная констатация: вот так живут люди, и всем плевать. Критики ахнули. Муссолини — нахмурился.

Потому что вот в чём фокус: фашистский режим бесила не эротика Моравиа. Бесила его честность. Показать итальянскую буржуазию не как оплот традиций, а как склад скучающих, морально выпотрошенных манекенов — это было куда опаснее любой порнографии. Его книги то и дело оказывались под цензурным прессом, а сам он — наполовину еврей по отцу — в 1943-м вынужден был прятаться от нацистов в горах Чочарии вместе с женой, писательницей Эльзой Моранте. Девять месяцев без документов, среди крестьян, под чужим именем.

Этот опыт позже выльется в «Чочарку» — роман о войне и насилии, который экранизирует Витторио Де Сика с Софи Лорен в главной роли. Лорен получит за эту роль «Оскар». Первый в истории — за роль на неанглийском языке.

Дальше — интереснее. «Римлянка» (1947) рассказывает историю проститутки Адрианы так, будто речь идёт не о падении, а о единственно честном способе существования в лицемерном обществе. Церковь возмутилась. Тираж вырос.

Потом — «Конформист» (1951), препарирующий психологию человека, готового на любое предательство ради ощущения нормальности. Бернардо Бертолуччи снимет по нему фильм в 1970-м, и эта картина станет учебником операторского искусства для нескольких поколений режиссёров, включая, как ни странно, Копполу и Скорсезе.

А потом — «Презрение» (1954). Роман о том, как медленно и necessарно умирает любовь, когда жена вдруг перестаёт уважать мужа — по причине настолько мелкой, что сам он этого даже не замечает. Жан-Люк Годар превратит книгу в фильм «Презрение» с Брижит Бардо, и это будет один из редких случаев, когда экранизация не упрощает первоисточник, а обостряет его до предела.

Стиль Моравиа вообще стоит особняком. Никакой красивости. Предложения — как протокол вскрытия: точные, без прикрас, безжалостно наблюдательные. Его сравнивали с Камю и Сартром, и сравнение справедливо — только итальянец писал не про абстрактный экзистенциальный абсурд, а про вполне конкретную скуку конкретной спальни конкретной супружеской пары. Тело у него — не метафора. Тело — поле боя.

Личная жизнь, к слову, тоже была далека от благочестия. Двадцать лет брака с Эльзой Моранте — одной из главных писательниц Италии XX века. Потом — многолетний роман с Дачей Мараини. Потом, уже в шестьдесят с лишним, — новый брак с испанкой Кармен Йера, которая была моложе его на сорок пять лет. Та самая, что нашла его в ванной в сентябре 90-го.

Зачем сегодня об этом вспоминать? А затем, что мир Моравиа никуда не делся. Он писал про людей, которые улыбаются в лицо и презирают за спиной; про брак как форму взаимного истощения; про то, как легко приличный человек превращается в конформиста, если общество пообещает ему безопасность взамен на молчание. Замените фашистскую Италию на любую эпоху с алгоритмической цензурой и социальным одобрением как валютой — и получите тот же самый механизм.

Он не писал утешительных книг. Он писал точные. Разница огромная — и, кажется, именно поэтому его до сих пор боятся включать в школьную программу без предупреждений для родителей.

36 лет прошло. Сердце остановилось буднично. Проза — нет.