Его запрещали Муссолини и Ватикан. Почему Моравиа читают чаще, чем при жизни

Начнём с вопроса на засыпку: как нужно было постараться писателю, чтобы его одновременно проклинали фашисты и Ватикан? Не по очереди — параллельно. Альберто Моравиа справился. 26 сентября 1990 года он умер в своей римской квартире, до последнего дня сидя за письменным столом, и с тех пор прошло уже 36 лет. Срок вроде солидный. Но вот незадача — читают его сегодня, кажется, охотнее, чем в семидесятых.

Начать стоит не с книг, а с болезни. В девять лет у Моравиа обнаружили туберкулёз кости. Пять лет — почти без движения, санатории, гипс, потолок вместо горизонта. Другой бы возненавидел мир. Он вместо этого выучил французский, перечитал полку классиков и написал первый роман. В 21 год, между прочим, — «Gli Indifferenti», «Равнодушные». Сам издал его на деньги, занятые у отца-архитектора, потому что издатели вежливо отказывали.

Книга выстрелила. Ещё бы: юноша описал римскую буржуазию как коллекцию душевных трупов — люди спят друг с другом, предают, лгут, и всем как-то… всё равно. Собственно, равнодушие и стало его главной темой на следующие шестьдесят лет. Муссолини такое не понравилось от слова совсем — режиму требовался героический итальянец, а не циник в шёлковом халате. К середине тридцатых книги Моравиа фактически под запретом. Публиковаться разрешали только под псевдонимом. Абсурд, но факт: писатель, ставший символом итальянской литературы XX века, годами существовал в печати как «некто другой».

Дальше — хуже. Отец у Моравиа был из еврейской семьи, и в 1943-м, когда немцы вошли в Рим, писателю с женой пришлось бежать. Девять месяцев они прятались в горах у Фонди — в буквальном смысле среди крестьян, без документов, без денег, ожидая, когда фронт сдвинется. Романтики тут ноль. Голод, страх, слухи о расстрелах в соседних деревнях. Именно из этого опыта родится потом «Чочара» — роман о войне глазами женщины, тот самый, за экранизацию которого Софи Лорен получит «Оскар». Первая в истории актриса, награждённая за роль не на английском языке. Вот так тихая история про горы обернулась голливудской статуэткой.

А в 1952-м подоспела вторая порция ненависти — теперь от Ватикана. Всё творчество Моравиа целиком внесли в Index Librorum Prohibitorum, список запрещённых книг. Не отдельный роман — вообще всё, что он написал и ещё напишет. За что? За «материализм» и то, что церковники деликатно называли безнравственностью. Дело в том, что герои Моравиа занимаются сексом не для сюжетной галочки, а потому что через постель у него просвечивает вся структура власти, денег и самообмана. «Римлянка» (1947) — история проститутки Адрианы, которая сохраняет какое-то странное, упрямое достоинство там, где, по всем церковным канонам, достоинству взяться неоткуда. Ватикан такой нюанс не оценил.

Потом случился «Конформист» — 1951 год, книга, которую сегодня чаще вспоминают по фильму Бертолуччи, чем по тексту. И зря, если честно. Роман исследует механику конформизма куда безжалостнее: главный герой Марчелло становится фашистом-убийцей не из идеологии, а из желания наконец почувствовать себя нормальным. Обычным. Как все. Страшнее всего, что мотив узнаваем и сегодня — только вместо чернорубашечников теперь алгоритмы соцсетей, которые тоже неплохо умеют превращать желание вписаться в готовность на многое закрыть глаза.

Ещё через три года — «Презрение», роман про распад брака сценариста и его жены на фоне съёмок фильма по «Одиссее». Годар в 1963-м снимет по нему «Презрение» с Бриджит Бардо, и это будет один из самых красивых фильмов о том, как двое людей методично перестают друг друга видеть. У Моравиа вообще получалось препарировать браки так, будто он проводит вскрытие — спокойно, без истерики, с медицинской точностью. Многим тогда казалось это цинизмом. Сейчас это называют реализмом.

Здесь стоит остановиться и признать: Моравиа не был приятным человеком по анкетным меркам. Женился на писательнице Эльзе Морante, изменял, расходился, снова сходился с другими женщинами — жизнь у него была не менее беспокойная, чем у героев. Но именно эта беспокойность, кажется, и не давала ему писать благостно. Он ведь не морализировал. Просто показывал.

Почему это важно сейчас? Потому что тема равнодушия, которую он поднял ещё девяносто с лишним лет назад в дебютном романе, сегодня стала фоновым шумом всей цивилизации. Листаем ленту, видим трагедию, ставим сердечко, листаем дальше. Гли Индифференти. Равнодушные. Моравиа буквально описал алгоритм скроллинга — за десятилетия до появления смартфона. Совпадение? Может быть. Но совпадение пугающе точное.

Есть в этой истории и горькая ирония. Церковь запрещала его книги за безнравственность, режим — за нехватку патриотизма, а в итоге именно Моравиа оказался тем, кто честнее многих современников зафиксировал моральный распад своей эпохи. Запрещённый список Ватикана давно никто всерьёз не вспоминает, а «Римлянка» и «Конформист» переиздаются регулярно. Вот и весь суд истории: цензоры проиграли, текст остался.

Так что 36 лет со дня смерти — не повод для скорбного некролога. Скорее повод перечитать. Потому что если писателя запрещали и слева, и справа, и сверху — обычно это верный признак того, что он написал что-то важное. Моравиа написал.