Экспертиза через 626 лет: зачем таможенник Чосер заговорил по-английски

Вам когда-нибудь хотелось, чтобы чиновник, который лениво сверяет накладные на шерсть, оказался гением? Мне — постоянно. Лондон, 1370-е годы. Джеффри Чосер сидит в порту, пересчитывает тюки и бочки, ставит печати; должность называлась «контролёр таможни», и платили за неё вполне прилично. А вечером, при свече, этот же человек делает то, за что его будут помнить дольше, чем любого из тогдашних королей.

Итак, дата. Традиционно днём его смерти считают 25 октября 1400 года. Прошло 626 лет.

Цифра, конечно, не круглая. Юбилейные оркестры молчат, министры речей не готовят. Но именно в такие годы, без фанфар, хорошо видно, что осталось от человека на самом деле — не от памятника, а от текста. А от Чосера осталось многое. Если коротко: английский язык, каким мы его знаем в литературе, начался не с него одного, но без него начался бы позже и, вероятно, хуже.

Почему это вообще было событием? Потому что в Англии XIV века писать на английском было примерно как сегодня выкладывать серьёзный научный трактат голосовыми сообщениями. Двор говорил по-французски; церковь, наука и право — на латыни. Английский считался языком конюхов, торговок и крестьян, которым всё равно не нужна грамота. Чосер, человек при дворе, получивший образование, свободно читавший по-французски и по-итальянски, взял и выбрал язык улицы. Лондонский говор, на котором ругались в доках, где он служил. Решение рискованное — или, наоборот, расчётливое. До сих пор спорят.

Теперь «Кентерберийские рассказы». Задумка гениальна в своей простоте, почти до наглости: тридцать с лишним паломников едут из лондонского предместья к могиле святого Томаса Бекета и, чтобы не скучать в дороге, договариваются рассказывать истории. Рыцарь, мельник, торговка, монах, студент, повар (у которого, судя по всему, были проблемы с гигиеной), и все — разные, все говорят каждый своим голосом. Это не набор притч, а толпа. Живая, шумная, склочная; средневековый чат, если угодно, только без модератора. Мельник, например, встревает пьяным посреди благородного рыцарского рассказа и выдаёт историю про горячую кочергу и очень неудачный поцелуй. Приличная публика XIV века такое слушала — и, судя по числу рукописей, зачитывалась.

Отдельно скажу про Батскую ткачиху. Пять мужей, паломничества в Иерусалим, зубы с щербинкой, красные чулки и мнение по любому вопросу, особенно по вопросу о том, кто в доме главный. Шестьсот с лишним лет назад мужчина написал женщину, которая с кафедры говорит о браке больше, чем все проповедники вместе взятые. Феминистки спорят с ней до сих пор: то ли героиня, то ли карикатура, которую автор сам же слегка поддразнивает. Чосер, кстати, и не прячется — он вообще любит иронию, а не вердикты. Редкое качество, между прочим. Сейчас его почти не встретишь.

И вот что удивительно: книга не закончена. Задумывалось около ста двадцати рассказов (каждый паломник — по два на пути туда и по два обратно), написано чуть больше двадцати. До Кентербери компания так и не добралась. Автор бросил их на дороге. Одни рассказы обрываются на полуслове, порядок глав рукописи спорный, и учёные до сих пор расставляют их по-разному, как кому нравится. Идеальная метафора литературы: она никогда не доезжает до цели, зато дорога — вот это да.

А «Троил и Хризеида»? Это совсем другой Чосер — серьёзный, печальный, почти без шуток. Поэма о троянском юноше, влюблённом в вдову Хризеиду, которая в конце его бросает ради грека. Сюжет он позаимствовал у Боккаччо, но переписал так, что итальянец, пожалуй, обиделся бы: у Чосера главное не сюжет, а психология. Хризеида у него мечется, оправдывается перед собой, и ей почему-то сочувствуешь, хотя по фабуле она предательница. Через двести лет к этой истории вернётся Шекспир — «Троил и Крессида» вырастает из чосеровской линии, а не из одной только античности. Вот вам и цепочка: таможенник — Шекспир — вы.

Теперь немного неудобного. Чосера любят подавать как милого дедушку английской поэзии, а биография у него, ну, не вполне пасторальная. В 1360 году его взяли в плен во время французской кампании, и король Эдуард III лично заплатил выкуп (шестнадцать фунтов, не так уж мало). В 1380 году некая Сесили Чомпейн отказалась от всех претензий к нему по поводу «raptus» — слово это можно понять и как похищение, и как насилие, и историки до сих пор не договорились, что именно за ним стояло. Документ сохранился, подробностей нет. Прятать это не нужно: великий автор не обязан быть образцом, а читатель не обязан закрывать на это глаза.

Что ещё он оставил? Да много всякого. Инструкцию по астролябии, написанную для сына Льюиса, — одно из первых технических руководств на английском, причём автор старается объяснять просто, как отец мальчику десяти лет. Стихотворение «Парламент птиц», где впервые в английской традиции день святого Валентина связали с романтической любовью, — так что цветы и открытки в феврале ещё и его вина. И жалобную миниатюру переписчику Адаму, который так небрежно копировал тексты, что поэту приходилось исправлять ошибки сутками. Любой современный автор прочтёт эти строки и кивнёт: знакомо.

После смерти его похоронили в Вестминстерском аббатстве — не из-за стихов, а потому что он жил рядом и занимал при аббатстве должность. Но получилось символично: именно вокруг его могилы со временем вырос Уголок поэтов, где лежат Теннисон, Браунинг, Диккенс. Первый поэт в этом списке — таможенник. В 1476 году Уильям Кэкстон напечатал «Кентерберийские рассказы» — одну из первых книг, изданных в Англии. Типографию открыли, и первым делом тиснули Чосера. Такого рекомендательного письма не получал ни один другой автор.

Далеко ходить за следами не надо. Пазолини снял по «Рассказам» фильм в 1972 году и получил за него «Золотого медведя» в Берлине. В голливудском «Рыцаре на все времена» (2001) Чосер — персонаж, этакий беспутный глашатай, который проигрывает всё до трусов. Читатели ставят эту книгу в один ряд с «Декамероном», и справедливо: тот же принцип рамки, та же россыпь голосов. Каждый сериал, где десять героев сидят в одном вагоне и по очереди рассказывают, как они докатились, — внук Чосера, хотят того авторы или нет.

И последнее. Мы привыкли думать, что классики — это скука в твёрдом переплёте. Чосер переворачивает это представление: он грубый, смешной, сомневающийся, слегка трусливый (сам себя в «Рассказах» выставляет самым нелепым из паломников). Он не поучает. Он слушает. И вот это, пожалуй, самое ценное, что можно оставить после себя спустя шестьсот двадцать шесть лет: умение слушать толпу и записывать её так, чтобы она заговорила в ответ.

Так что если вы застряли в пробке, в очереди или в плохом настроении — вспомните таможенника, который застрял в дороге на Кентербери. И так её и не закончил. Зато с него начали все остальные.