Экспертиза одиночества: Имре Кертес остаётся неудобным — даже спустя 10 лет

31 марта — ровно десять лет. Имре Кертес ушёл в 2016-м, в Будапеште, с болезнью Паркинсона и нобелевской медалью в шкафу. Казалось бы — повод вспомнить добрым словом, поставить в пантеон великих, произнести «наследие» раза четыре с нужной интонацией. Только с Кертесом так не получается.

Нет.

Потому что он всю жизнь занимался ровно противоположным: брал то, что принято оплакивать, и смотрел на это без слёз — с каким-то холодным, почти хирургическим спокойствием, которое пострашнее любого рыдания. «Без судьбы» — главная книга о Холокосте в двадцатом веке, и при этом самая неудобная: в ней нет ничего из того, что читатель ожидает найти. Ни ужаса на каждой странице, ни требования сочувствия, ни героизма. Подросток Дьюрка Кёвеш едет в Освенцим и описывает происходящее почти с деловитостью хорошиста, пишущего школьный реферат. Интересно. Странно. В общем-то, достаточно неплохо. Вот где-то такая тональность.

Это не бесчувственность. Это хуже. Это точность.

Кертес написал «Без судьбы» к 1965-му — и потом десять лет таскал рукопись по издательствам. Отказывали. Причина всегда была примерно одна: книга «не соответствует». Не то чтобы плохая, но — неправильная. В ней не тот ужас, не тот порядок чувств. Подробности слишком спокойные, реакции героя слишком странные. Опубликовали только в 1975-м, и реакция была прохладной: читали мало, переводить не торопились. Кто-то, может, и рад был бы забыть об этой книге насовсем.

Как-то неловко всё это вспоминать — учитывая, что в 2002-м ему вручили Нобелевскую премию по литературе.

После объявления о Нобеле в Венгрии разгорелась форменная склока. Часть критиков и политиков объявила Кертеса «не вполне венгром» — ну, он был евреем, писал по-венгерски, большую часть взрослой жизни провёл в Берлине, сложная биография для тех, кто любит простые ярлыки. Пресса разделилась. Одни радовались; другие кривились, как будто съели что-то кислое, но вслух не признавались. Сам писатель относился ко всему этому с фирменной иронией. Он вообще умел смотреть на собственную жизнь как на рабочий материал — и это многих пугало куда сильнее, чем любая политическая позиция.

«Кадиш по нерождённому ребёнку» — самая личная из его книг. Написана в форме непрерывного монолога: запятых почти нет, точек мало; текст дышит как один долгий, задержанный выдох. Главный герой, переживший Холокост, отказывается иметь детей — категорически и навсегда. «Нет» — первое слово романа. Потом это «нет» разворачивается страниц на полтора ста: нельзя рожать в мире, который такое допустил; нельзя продолжаться; нельзя делать вид, что история — это просто плохая погода, которая прошла и больше не вернётся. Кто-то из читателей злился. Кто-то плакал. Наверняка были и такие, кто делал оба этих дела одновременно — не зная, что перевешивает.

Последний завершённый роман — «Ликвидация», 2003 год. Другой выживший кончает с собой; друзья и коллеги разгребают последствия, ищут рукопись, которую он, может, уничтожил, а может, и нет. Кертес написал это уже после Нобеля — и как будто специально дал понять: премия ничего не меняет в его взгляде на вещи. Апокалипсис не отменяется наградами.

Сейчас, в 2026-м, у Кертеса снова что-то происходит — медленно, но происходит. «Без судьбы» переиздают. Его имя всплывает в разговорах о «литературе свидетельства», в университетских программах. Молодые читатели — те, кому двадцать с небольшим, кто вырос без живой памяти о том, что он описывал, — читают его и говорят: звучит как сейчас. Не потому что история буквально повторяется (хотя и это тоже, к сожалению). А потому что механизм, который он препарировал, — механизм нормализации, постепенного привыкания, превращения катастрофы в фоновый шум — этот механизм никуда не делся. Работает исправно. Хорошо смазан.

Он был неудобным при жизни. Он остаётся неудобным после смерти. Это, наверное, лучшее, что можно сказать о писателе.

Прощаться с Кертесом тепло не получится. Он бы, скорее всего, только порадовался.