Фаза, ноль и нечисть, или Как я заземлил чужой подъезд

Любая чертовщина — это короткое замыкание. Просто не все умеют читать щиток.

Леха Воронцов, электрик из тверского ЖЭУ, вывел это правило годам к сорока. Три хрущевки на нем, проводку в них меняли, кажется, при Брежневе и с тех пор только матерились. Алюминий, скрутки, вечно летящие пробки у бабы Зины с четвертого, которая грела чайник и утюг разом и искренне не понимала, при чем тут физика.

В тот вечер его вызвали в седьмой дом по Трудовой. «Свет моргает, и из щитка гудит». Обычное дело. Леха приехал на своей «четверке», поднялся на второй, открыл дверцу распределительного щита.

И закрыл обратно.

Потом постоял. Потом открыл снова — вдруг показалось.

Не показалось.

Из щитка лезло синее. Не искры — искру Леха видал тысячу раз, искра злая, рыжая, короткая. А это было тягучее, медленное, как будто кисель подсветили изнутри. Оно висело в воздухе перед автоматами и чуть покачивалось, словно дышало. И в глубине киселя что-то было. Маленькое, лохматое, с глазами как две лампочки на двенадцать вольт.

Оно на Леху посмотрело. Моргнуло — сначала одним глазом, потом другим, вразнобой.

— Фаза, — сказал Леха вслух, непонятно зачем. Голос дрогнул, но не сильно. — Фаза, ноль и… это что еще за гость.

По-хорошему надо было вызвать МЧС. Или попа. Или хотя бы допить дома то, что начал. Но Леха тридцать лет лечил этот дом и знал его нутро лучше, чем собственную кухню. И нутром же чуял: это не нечисть к ним пришла. Это у них где-то пробило изоляцию. Между нашим светом и каким-то еще. Утечка. А утечку он найти умеет.

Он достал индикаторную отвертку и, дурак дураком, ткнул в синее.

Отвертка загорелась. Вся. Не контролька в ручке — вся отвертка полыхнула холодным, и по руке до локтя прошла не боль, а… мелодия, что ли. Как будто кто-то провел пальцем по натянутой струне внутри кости.

Лохматое в щитке обрадовалось. Выбралось наполовину, уселось на автомат, свесило лапки. Ростом с кошку, мордой — черт разберет, помесь кота, веника и домашних тапок. И в голове у Лехи, поверх гудения, прорезались слова. Не звук — а прямо смысл.

«Течет. У вас течет. Мы к вам протекаем. Нас много».

— Не течет у меня ничего, — на автомате огрызнулся Леха, как огрызался всем жильцам разом. — У меня дом как часы. Где течет-то, покажи.

И оно показало.

*

Тут надо сказать про бабу Зину.

Баба Зина с четвертого была местной легендой. Не только из-за чайника с утюгом. Квартира у нее стояла аккурат на стыке двух подъездов, бывшая комендантская, и стена там была толще обычной — старая кладка, еще досоветская, дом строили на фундаменте чего-то более древнего. Леха всегда удивлялся, почему у бабы Зины вечно все искрит и пробки летят чаще, чем у всего дома вместе. Думал — проводка гнилая.

Оказалось, не проводка.

Лохматое провело его — не ногами, а как-то так, что коридор вытянулся, лампочки под потолком пошли волной, — прямо к той стене. И сквозь штукатурку Леха увидел. За кирпичом, там, где по-нормальному должен быть соседний подъезд, не было соседнего подъезда. Был… ход. Старый, каменный, уводящий в синий кисель, и по нему тянуло оттуда к нам. Сквозняком. Тягой. Утечкой.

«Пробой, — услышал он в голове и сам же договорил привычное. — Пробой изоляции. Между контурами».

Два мира, которые знать друг друга не хотели, где-то здесь касались оголенными жилами. И баба Зина своим утюгом тридцать лет, не зная того, подпитывала это касание — грела, расшатывала, добавляла нагрузки на старый, еле живой стык.

А раз это пробой — значит, лечится как пробой. Леха знал только один способ борьбы с тем, что бьет и сочится, когда не можешь выдернуть из розетки весь мир.

Заземление.

«Чего?» — не поняло лохматое.

— Отведу вас в землю, — буркнул Леха, уже прикидывая. — Не в вашу, не в нашу. В землю. Потенциал в ноль — и перестанет сочиться. Физика, друг. Воля не камня, а Ома.

*

У Лехи в «четверке» лежал моток медного провода, щуп и старый ломик. Негусто для спасения двух миров, но Леха спасал этот дом и меньшим.

Он спустился в подвал — там, под той самой толстой стеной, в земляном полу, и вбил арматурину. Глубоко, по-честному, как положено под контур. Притащил провод. Один конец — на арматуру, второй повел наверх, к стыку, где сочилось синее. По дороге матерился на бабу Зину, на ЖЭУ, на того, кто строил этот дом на чужом фундаменте, и на себя — главным образом на себя, потому что нормальный человек давно бы уехал.

Самое страшное было — коснуться. Присоединить медь к синему киселю, замкнуть контур на себя, пока цепь не уйдет в землю. Секунду-две ток пойдет через него. Через Леху Воронцова, тверского электрика, пятьдесят вторая квартира, разведен, дочь в Москве.

Цена. Леха ее понимал заранее — на то и электрик. Он знал: когда замкнет, сердце может сбиться. У него и так пошаливало, таблетки в бардачке.

Лохматое вдруг сказало, уже тише, без прежней радости:

«Ты не обязан. Мы просто протекаем. Мы не злые».

— Да я знаю, что не злые, — сказал Леха. — Вы просто туда, где дырка. Вода тоже не злая. А дом топит.

И коснулся.

*

Не будем про то, как это было. Больно и светло — хватит.

Когда Леха очнулся на полу подвала, синее ушло. Стык — ну, стена как стена, кирпич как кирпич, разве что по кладке теперь шел тонкий, еле заметный медный ободок, уходящий в землю. Заземлен. Гудеть перестало. Баба Зина наутро пожалуется, что чайник кипятит дольше, — ну да, часть нагрузки теперь утекает в контур, не на нее.

В кармане телогрейки сидело лохматое. Не ушло. Устроилось, как тапок в тапке, и грело бок.

«Эту дырку ты заткнул, — сказало оно, когда Леха, кряхтя, поднимался по лестнице. — Хорошо заткнул. Правильно. — Пауза. — Только ваш город весь так построен, человек. На нашем старом фундаменте. Таких стыков в Твери — не один».

Леха остановился на площадке. За окном подъезда моросило, горел желтый фонарь, во дворе кто-то выгуливал собаку, и все было до того обычное, до того тверское, что хоть плачь.

— Сколько? — спросил он.

«Много».

Леха вздохнул. Полез в карман за сигаретами — не нашел, нашел индикаторную отвертку, оплавленную теперь с одного конца и все равно рабочую.

— Ну, значит, завтра с утра, — сказал он лохматому. — Схему города подниму. У нас в ЖЭУ все кабельные журналы с пятьдесят седьмого года лежат. Поглядим, где у нас еще… течет.