Фолкнер: уволенный почтмейстер, который написал предложение на 1288 слов и получил Нобеля

Его уволили с должности начальника почты за то, что он читал чужие журналы и просто выбрасывал письма, которые казались ему скучными. Не шучу. Так начиналась карьера человека, которому 25 сентября исполнилось бы 129 лет. Уильям Фолкнер — лауреат Нобелевской премии, автор «Шума и ярости», и обладатель, пожалуй, самого длинного предложения в истории американской прозы. 1288 слов. Без точки. Попробуйте прочитать это на одном дыхании — задохнётесь раньше, чем дойдёте до середины.

Забавно, да?

На самом деле ничего забавного. Фолкнер родился в 1897 году в городке Нью-Олбани, штат Миссисипи, в семье, которая когда-то владела железной дорогой, а к моменту его рождения — не владела почти ничем, кроме фамилии и легенд о прадеде-полковнике, который то ли убил человека на дуэли, то ли просто хвастался этим за ужином десятилетиями. Юг после Гражданской войны — это вообще отдельный жанр: разорённые плантаторы, спесь без денег, и мальчик Билли, который бросил школу в десятом классе, потому что учителя, по его собственным словам, мешали ему думать.

Он не поступил в университет. Точнее, поступил — вольнослушателем, без аттестата, по знакомству. Проучился год. Бросил. Дальше — попытка попасть в армию: в американскую авиацию Фолкнера не взяли из-за роста (метр шестьдесят с кепкой), и тогда он рванул в Канаду, наврал про происхождение, назвался англичанином, и записался в Королевские ВВС Канады. Война закончилась раньше, чем он успел долететь до фронта. Но легенду о раненом лётчике он потом рассказывал десятилетиями. С хромотой. Которой, по документам, взяться было неоткуда.

Враньё как метод.

И это, собственно, ключ ко всему Фолкнеру: он не описывал реальность, он её пересобирал — так же, как собрал вымышленный округ Йокнапатофа, штат Миссисипи, площадью шесть тысяч квадратных миль, с населением 15611 человек, которую он придумал целиком, до последней таблички на заборе, и заселил пятнадцатью романами так плотно, что читатели десятилетиями спорили, где заканчивается вымысел и начинается настоящая карта штата. Ни один писатель до него не строил вселенную с такой инженерной дотошностью — задолго до того, как это слово вообще стали применять к литературе.

Фолкнер придумал мультивселенную. В 1929 году. Без единого супергероя.

Поток сознания он не изобрёл — до него был Джойс, была Вирджиния Вулф. Но Фолкнер довёл приём до какого-то физиологического предела. В «Шуме и ярости» первая часть романа рассказана от лица умственно отсталого тридцатитрёхлетнего Бенджи, который не различает прошлое и настоящее; текст скачет между 1898 и 1928 годами без единого предупреждения, без разделителей, иногда посреди абзаца. Читатель тонет. Специально. Фолкнер потом признавался: он хотел, чтобы первые страницы были почти нечитаемы — чтобы вы почувствовали хаос изнутри головы героя, а не прочитали описание этого хаоса. Разница огромная. Почти никто до него так не рисковал структурой ради эффекта.

Издатели, разумеется, были в ужасе.

При этом деньги Фолкнеру платили не за романы — за сценарии для Голливуда, куда он ездил зарабатывать, потому что серьёзная проза вообще не кормила. Он писал диалоги для Хамфри Богарта («Иметь и не иметь», «Глубокий сон»), ненавидел студийную систему, пил на площадке и однажды, как гласит байка, гуляющая по мемуарам коллег, попросил у продюсера разрешения «поработать дома» — и улетел на неделю в Миссисипи, забыв предупредить. Продюсер узнал об этом из телеграммы с другого конца страны. Что, впрочем, не легенда, а вполне задокументированный случай — сам Фолкнер так и объяснялся в переписке со студией.

Пил он крепко и системно, и это не деталь для красивого образа, а медицинский факт — несколько госпитализаций, белая горячка, провалы в памяти. Собственно Нобелевскую речь (награду вручили в декабре 1950-го, за 1949 год) он произнёс еле слышно — организаторам пришлось поднимать микрофон, потому что Фолкнер бормотал куда-то в стол. Но текст этой пятиминутной речи потом растащат на цитаты на весь двадцатый век: «Я отказываюсь принять конец человека» — сказал он в разгар холодной войны и атомной паранойи, когда половина планеты сочиняла романы о неизбежном апокалипсисе. Из тогдашних лауреатов он один сказал прямо противоположное: литература существует, чтобы напоминать человеку о собственном мужестве, чести и сострадании. Не самая модная позиция для циничного XX века. Но сработавшая.

Сегодня Фолкнера почти не читают ради удовольствия — читают из-под палки, на филфаках, с комментариями на полях, потому что без карты Йокнапатофы и хронологической таблицы разобраться в «Авессаломе, Авессаломе!» честно трудно. И тем не менее без него не было бы ни Маркеса с его Макондо, ни Тони Моррисон, ни половины латиноамериканского магического реализма — сам Гарсиа Маркес прямо называл его учителем и, по сути, украл идею вымышленного округа-вселенной. Уволенный почтмейстер из миссисипского захолустья, который врал про ранения и придумал несуществующий штат населением пятнадцать тысяч человек, оказался прав насчёт литературы больше, чем почти все его трезвые современники. Такая вот ирония. 129 лет — и он до сих пор бесит студентов правильнее, чем большинство ныне живущих авторов.