Фонтан, или Как я себе под окно красоту выхлопотал

Деньги на наш двор свалились нежданно. Прямо с неба.

Пришла в город программа — «Комфортная среда». Слыхали? Название такое, что уже от одного его на душе делается уютно. И вот на наш двор — обыкновенная пятиэтажка, где отродясь ничего не менялось, кроме управдомов да перегоревших лампочек в подъезде, — выделили полтора миллиона. На благоустройство. Официально.

Я как в чате прочитал — так и сел.

Чат у нас, надо сказать, солидный. «Наш двор», картинка — домик с сердечком, двести тринадцать душ. Обычно там что? То кошка чья потерялась, то машину поперек проезда бросили, то Семеныч ночью опять на баяне «Амурские волны» выводит. А тут — миллионы. И, значит, голосование. Народ сам решает, на что тратить. Демократия, братцы мои. Прямо на телефоне.

Варианта три. Первый — расширить парковку. Второй — детская площадка, с этим, как его, безопасным покрытием, чтоб дите падало и не ушибалось. А третий — фонтан.

Фонтан.

И вот на этом самом слове во мне что-то и щелкнуло. Потому как парковка — это, извините, низко. Это железо. Это выхлоп. Площадка — тоже не мое; своих внуков я по субботам и на закорках доношу, покрытие мне без надобности. А фонтан — это, я вам доложу, культура. Это Петергоф. Это чтоб выйти вечером, сесть на лавочку под струю и — созерцать. Да нет. Наслаждаться.

Ну я и завелся.

Пишу в чат: «Уважаемые соседи! Предлагаю остановить выбор на фонтане как на объекте, повышающем эстетический уровень нашего двора». Складно ведь вышло? Я в молодости стенгазету вел, у меня к слогу способность.

А мне в ответ Витек из второго подъезда — тот самый, что три машины во дворе держит, а сам худой, как жердь: «Дядь Кондрат, какой фонтан. Ставить негде. Давай парковку». И смайлик. Рожа желтая, недовольная.

Вот тут, братцы, во мне гордость и встала на дыбы.

Потому как одно дело — просто голоснуть. А другое — когда тебе поперек. Я, может, и не думал в атаманы лезть. А как Витек смайликом ткнул — все. Понесло.

Стал я, значит, агитировать. По-настоящему. Пенсия у меня свободная, времени — вагон. С утра выхожу с лавочки на пост. Клавдию Ивановну с пятого перехватил у подъезда: «Клавдия Иванна, а помните, как в кино? Струи, брызги, радуга. У вас душа-то есть?» Душа у нее оказалась. Проголосовала за фонтан.

Семеныча взял через баян. «Семеныч, — говорю, — под журчание воды оно и играется задушевнее». Растрогался мужик.

В чате я не вылезал. Что ни час — картинка: фонтаны Барселоны, фонтаны Рима, фонтан «Дружба народов». Народ уж стонать начал, а я знай гну свое. Меня, между прочим, за неделю в этом чате зауважали. «Наш культурный деятель», — Клавдия написала. С сердечком.

А мне только того и надо. Хожу по двору — павлин павлином. Ко мне уж и подходить стали, как к депутату: «Кондрат Иваныч, а лавочку новую пробьете? А качельку?» Я рукой так, значительно: «Проведем вопрос в рабочем порядке». Слыхали, а? Рабочий порядок. У меня и портфеля-то отродясь не было, а тон — министерский.

И вот — день голосования.

Сижу над телефоном, как над картами. Витек со своей парковкой рвется вперед, я — не отстаю. К вечеру народ повалил, и оно, братцы мои, качнулось. В мою сторону. Фонтан — восемьдесят шесть голосов. Парковка — восемьдесят один. Площадка где-то там, в хвосте, с малыми детьми своими.

Победа.

Я в тот вечер, не скрою, коньячку выпил. Одну рюмочку. За культуру. Клавдия в чате написала: «Ура! Спасибо Кондрату Иванычу, пробил!» — и я эту строчку раза четыре перечитал. Как орден примерял.

Поставили фонтан к августу.

Круглый, из серого камня, три струи. Днем — и правда красиво. Радуга, брызги, все как обещал. Стою рядом, руки за спину, принимаю поздравления. Гордость меня распирает — хоть самого в тот фонтан ставь, заместо статуи.

А ставили его, между прочим, вот где. Аккурат под моим окном. Я и не сообразил сперва — обрадовался даже: мне, культурному деятелю, самый вид. По заслугам.

Первую ночь я узнал, что у фонтана есть насос.

Насос, братцы мои, гудит. Ровно, басовито, без передыху — вжжж. Всю ночь. Будто под окном стоит холодильник размером с автобус и думает тяжелую думу. К нему бы я, может, и притерпелся. Но к насосу прилагается молодежь.

Потому как фонтан — это, оказывается, не только Петергоф. Это еще место сбора. И вот они собираются. С гитарой. С колонкой, из которой ухает так, что у меня стекло дрожит. Сидят на бортике, где я мечтал созерцать, и созерцают до четырех утра. А в перерывах — вжжж.

Я было в чат. Робко так: «Уважаемые соседи, а нельзя ли насос на ночь отключать?» А мне Витек — тут как тут, не забыл: «Дядь Кондрат, так это ж культура. Наслаждайтесь». И смайлик. Тот самый. Желтый, довольный.

Сплю я теперь урывками. Купил беруши, оранжевые, в аптеке, за триста сорок. Не берут. Насос сквозь них — как совесть: приглушенно, а насквозь.

В чате меня, конечно, до сих пор помнят. «Культурный деятель». Только теперь без сердечка. А Клавдия Ивановна, та самая, у которой я душу нашел, — она-то на девятом этаже живет. Ей сверху и струй не слыхать. Ей — красиво.

Вот и выходит, братцы мои. Хотел я себе выхлопотать красоту под окно — и выхлопотал. Полную. С радугой, с брызгами и с насосом на всю оставшуюся жизнь.

Парковку-то, между прочим, все равно потом сделали. Где детскую площадку хотели. И Витек там теперь свои три машины держит.

Спит, гад. Как убитый.