Голубь Аркадия Львовича

Голубей я не любила никогда. Пахнут, гадят, воркуют под окном в шесть утра — какая уж тут любовь. Но Аркадий Львович, сосед мой через забор, любил их за нас двоих, а может, и за весь наш переулок разом.

Переулок наш — это частный сектор за железнодорожным переездом, где заканчивается асфальт и начинается настоящая жизнь: куры, малина, белье на веревках и вечное «а вы слыхали?». Городок маленький. Тут если у кого корова отелилась — знают на другом конце раньше, чем сама корова успевает облизать теленка.

Меня зовут Валентина Тихоновна. Сорок лет учила детей биологии, потом вышла на пенсию, и с тех пор моя биология сводится в основном к прополке. Ну и к наблюдениям. Наблюдать я умею — привычка профессиональная.

Так вот. Граф.

Белый почтовый голубь, красавец, каких я, честно скажу, и на картинках-то видела нечасто. Аркадий Львович носился с ним, как с наследным принцем. И была у Графа завтра выставка — областная, в Твери, с судьями, с лентами, с денежными призами. Аркадий три ночи не спал, все гладил своего пернатого барина и приговаривал: «Ну, Граф, не подведи старика».

Граф подвел. Хотя, забегая вперед, скажу — не по своей вине.

Утром накануне выставки Аркадий Львович выскочил ко мне через дырку в заборе (была у нас такая дырка, для важных сообщений и для передачи огурцов) — белый сам, как его голубь.

— Валя. Нету. Украли.

Я чуть тяпку не выронила.

Пошли смотреть. Голубятня — сарайчик на два метра, аккуратный, крашеный, замок амбарный висит целехонький. Аркадий отпер. Внутри воркуют его сизари, топчутся, а на насесте, где всегда сидел Граф, — пусто. Только перо белое лежит. Одно.

— Замок целый, — говорю. — Окошко тоже. Как же его вынесли-то?

— А я почем знаю! — застонал сосед и сел прямо на порог, и заплакал, старый. Мне его до того жалко стало, что я, дура, тут же пообещала: найду.

Легко сказать.

Подозреваемых, если по-честному, набралось трое. Городок маленький, а завистников хватит на область.

Первый — Петр Кузьмич. Голубевод со стажем, сосед через два двора, мужик желчный, вечно недовольный. Он с Аркадием тридцать лет то дружил, то враждовал — как погода. На прошлой выставке взял второе место, а Аркадий — первое, и Петр Кузьмич с тех пор ходил, будто ему лимон под язык положили.

Второй — Славик, внук Аркадия. Балбес двадцати лет, вечно без денег, вечно с телефоном. Дед его любил без памяти, а Славик деда — по праздникам и когда надо занять. Про Графа он как-то обмолвился при мне: «Дед, да за него ж машину купить можно». Голодным глазом обмолвился, я запомнила.

И третья — Клавдия. Кошатница наша. Держала восемь котов, кормила еще дюжину дворовых, и голубей терпеть не могла — «летающие крысы», говорила. С Аркадием собачилась постоянно: то ее коты его грядки перекопают, то его голуби ее сметану со стола… ну, вы поняли.

Начала я, конечно, с самого простого. С пера.

Взяла его, покрутила. Белое, целое, чистое — не выдранное с кровью, а так, будто само выпало. Голубь, если его хватает кошка, теряет перья пучками, и не такие ровные. А это — линька. Обычное, мирное перо.

Но Клавдия про это не знала. И когда я к ней зашла — вроде за солью, а на самом деле поглядеть, — она сама первая забеспокоилась:

— Ты, Тихоновна, если насчет голубя, так мои коты ни при чем! Васька мой вообще на диване весь день, у него лапа больная!

Вот тебе и раз. Я про голубя еще слова не сказала, а она уже оправдывается. Оно, конечно, у нас новости летают быстрее самих голубей. Но осадочек, как говорится, остался.

Пошла я к Славику. Тот жевал бутерброд и на меня даже не поглядел толком.

— Теть Валь, да на что мне дедов голубь? Я его и в руки-то брать боюсь, он клюется.

Врал или нет — не поймешь. Но одно я приметила: денег у Славика вдруг завелось. Кроссовки новые, белые, светятся. Занял? Продал? Хм.

А теперь — про то, как я влипла.

Оставался Петр Кузьмич. К нему в лоб не пойдешь — выставит за калитку, и весь разговор. И решила я, старая перечница, подсмотреть. Двор у него за высоким забором, а голубятня в дальнем углу. Приволокла я к общей меже табуретку, встала, вытянулась на цыпочках — и в этот самый момент табуретка подо мной поехала.

Падала я красиво. В малинник. Головой вперед, ногами кверху, с воплем на весь переулок. Хорошо, малина мягкая. Плохо — колючая. Выбиралась минут десять, вся в царапинах и в чем-то, о чем приличная женщина вслух не говорит (голуби, будь они неладны, сидели на заборе прямо надо мной).

Но пока висела в этой малине вверх тормашками — увидела.

В голубятне Петра Кузьмича, среди его сизых и рябых, сидел белый голубь. Один-единственный белый. Граф.

Ага, думаю. Попался, ворюга.

Прибежала к Аркадию, все выложила. Тот схватил вилы (зачем вилы, спрашивается) и рванул к Петру Кузьмичу разбираться. Я — за ним, отбирать вилы. Собрался переулок. Клавдия с котом на руках, Славик с бутербродом, бабки от колонки. Цирк.

И вот тут я и остановилась. Потому что что-то не сходилось.

Замок. Целый замок.

Если Петр Кузьмич украл Графа — как он его вынес из запертой голубятни, не тронув замка? Через окошко? Оно с ладонь, голова не пролезет. Через крышу? Она гвоздями прибита. Прокопал подземный ход? Не смешите.

И тут меня стукнуло. Прямо как когда контрольную у отличника списывают, а ответ-то неверный.

— Стоп, — говорю. — Все стоп.

И спрашиваю Аркадия при всем честном народе:

— Аркадий Львович, а Граф у тебя откуда? Ты его с яйца вырастил?

Сосед аж запнулся.

— Нет… Весной купил. Взрослым уже. У… — и осекся.

— У Петра Кузьмича, — договорила я. — Купил у него весной. Так?

— Так.

Ну вот и вся ваша кража.

Почтовый голубь, дорогие мои, — птица особенная. Он всю жизнь возвращается туда, где вырос, где впервые расправил крылья. Это у него в голове намертво зашито, с птенцового возраста, — я это своим восьмиклассникам двадцать лет объясняла. Хоть за триста верст увези — вернется домой. А дом для голубя — не там, где новый хозяин, а там, где родное гнездо.

Граф родился у Петра Кузьмича. Вырос у него. А продали его Аркадию уже взрослым.

В то утро Аркадий чистил голубятню и, как всегда, приоткрыл летко — проветрить. На минутку. Граф и воспользовался. Вылетел, поднялся, огляделся — и полетел не куда попало, а домой. К Петру Кузьмичу. Инстинкт. Никакого замка ломать не надо, никаких воров. Птица просто вернулась к себе.

Перо на насесте — это он линял, оно и раньше там валялось. Клавдия с котами ни при чем. Славик — тоже (кроссовки, выяснилось, ему мать купила, я потом уточнила; вечно я на молодежь дурно думаю).

А Петр Кузьмич?

Вот тут самое интересное. Он ведь знал. Утром обнаружил в своей голубятне Графа — и промолчал. Потому что решил: завтра выставка, а голубь-то, считай, сам ко мне вернулся, судьба, знак — вот и выставлю его под своим именем, возьму первое место, которое мне тридцать лет не дается.

Когда я это вслух сказала, Петр Кузьмич покраснел, как тот малинник. И выдал себя окончательно:

— Да он же у меня родился! Мой он по крови!

— По крови, может, и твой, — говорю. — А по чеку и по совести — Аркадия Львовича. И совесть, Петя, штука такая: она к тебе не прилетит, как голубь. Ее растить надо.

Весь переулок ахнул и захлопал. Клавдия даже кота от восторга уронила.

Графа вернули. Аркадий Львович на выставку съездил — и взял-таки первое место, и ленту привез, и приз, и три дня всех у колонки этим призом попрекал. Петру Кузьмичу руки не подавал ровно неделю, а на восьмой день сам понес ему банку огурцов через нашу дырку в заборе. Помирились. У нас всегда так: поругаются насмерть, а зимой вместе снег чистят.

А меня Аркадий с тех пор зовет не иначе как «мой личный сыщик» и норовит на каждый праздник подарить голубя. Живого.

Не надо мне голубя. Я их, если честно, до сих пор не люблю.

Но теперь хоть уважаю. Умеют же, паразиты, находить дорогу домой. Не то что некоторые люди — к собственной совести.