Гор Видал не извинился ни разу в жизни. И был прав

Сто один год назад, в военной академии Вест-Пойнт, родился мальчик, которому предстояло испортить нервы доброй половине американского литературного истеблишмента. Звали его Юджин Луис Видал-младший. Позже он возьмёт себе имя деда — Гор — и войдёт в историю уже под ним.

Он ненавидел. Его ненавидели в ответ. Всё было честно.

Дед по материнской линии заседал в Сенате от Оклахомы, слепой сенатор, которому маленький Гор в детстве читал вслух парламентские отчёты — представьте себе картину: мальчишка лет десяти монотонно бубнит тексты законопроектов старику, вместо того чтобы гонять мяч во дворе. Мать вскоре вышла замуж за Хью Окинклосса, и таким образом сводной сестрой Видала — по крайне запутанной линии свойства — оказалась не кто иная, как будущая Жаклин Кеннеди. Власть для него никогда не была абстракцией из учебника. Она была обеденным столом, за которым сидели живые, довольно неприятные в быту люди.

Отсюда и вырос его главный литературный проект — цикл «Хроники Империи»: семь романов, включая «Бэрр» (1973) и «Линкольн» (1984), где отцы-основатели США показаны не бронзовыми памятниками, а амбициозными, циничными и временами откровенно смешными политиками. «Бэрр» вообще написан от лица человека, которого школьные учебники традиционно изображают почти злодеем — вице-президента, застрелившего Александра Гамильтона на дуэли. Видал взял и рассказал историю с его стороны. Консервативные критики визжали. Тираж рос.

А в 1968-м вышла «Майра Брекинридж» — роман настолько провокационный, что его отказывались продавать в некоторых штатах. Главная героиня — бывший кинокритик-мужчина, сменивший пол, мечтающий уничтожить американскую маскулинность через постельные подвиги в Голливуде. Смешно, зло, местами откровенно непристойно. Критики тогда не знали, куда девать глаза. Сегодня это почти хрестоматийный текст queer-литературы, только тогда таких слов ещё толком не существовало.

Впрочем, ещё раньше, в 1948-м, Видал уже пугал издателей романом «Город и столп» — одной из первых в американской литературе книг, где гомосексуальность героя показана без надрыва, без наказания и без покаяния в финале. За это его на несколько лет фактически выкинули из уважаемых литературных изданий — New York Times попросту отказалась рецензировать следующие пять его книг. Он не сломался. Он начал писать сценарии для Голливуда и детективы под псевдонимом Эдгар Бокс, чтобы прокормиться, пока литературный истеблишмент делал вид, что его не существует.

Тишина, впрочем, длилась недолго.

1968 год, прямой эфир ABC, дебаты во время предвыборных съездов. По одну сторону — Видал. По другую — консервативный публицист Уильям Бакли-младший. Они ненавидели друг друга открыто, камеры это только подогревали. В какой-то момент Видал назвал оппонента «крипто-нацистом». Бакли, побагровев, выкрикнул в ответ оскорбление и пообещал набить ему морду прямо в студии. Живьём. На национальном телевидении. Рейтинги взлетели так, что формат политических теледебатов-перепалок используют до сих пор — можно сказать, Видал и Бакли изобрели жанр, которым сегодня кормится половина ютьюба.

Норман Мейлер пошёл дальше слов — в 1971-м на вечеринке у Дика Каветта он попросту боднул Видала головой прямо перед выходом в эфир, взбешённый одной из его рецензий. Видал, сидя после этого перед камерами с шишкой на лбу, невозмутимо заметил, что слова Мейлера, как обычно, оказались бессильны без кулаков. Ну а что, спросите вы, оставалось делать человеку, который построил карьеру на умении быть невыносимым.

Он баллотировался в Конгресс от штата Нью-Йорк в 1960-м. Проиграл. Позже пытался пройти в Сенат от Калифорнии — проиграл праймериз будущему губернатору Джерри Брауну. Политика его манила настолько же сильно, насколько отвергала. Возможно, поэтому все его романы, по сути, о людях, которые власть всё-таки получили, — своего рода литературная месть.

Жил он большую часть жизни в Италии, в Равелло, на вилле с говорящим названием «Ла Рондинайя» — «Ласточкино гнездо», нависшей над обрывом так, что туристы специально ехали в горы просто взглянуть на дом снаружи. Оттуда он присылал в американскую прессу очередные эссе, за которые его то ненавидели, то — что случалось реже — вынужденно признавали правым.

Умер он в 2012-м, оставив после себя фразу, которую стоит прибить гвоздями к двери любого писательского семинара: «Недостаточно преуспеть самому. Нужно, чтобы другие потерпели неудачу». Злая шутка? Пожалуй. Но именно этой злости, этого нежелания быть удобным, современной американской прозе сейчас отчаянно не хватает.

101 год. Ни одного извинения. И, честно говоря, ни одного повода для них.