Горностай с горы Ледяной, или Кто поет пещере зимой

В Кунгуре ночь приходит с реки.

Сначала стихает Сылва — широкая, ленивая, она к полуночи перестает бормотать под мостом и делается гладкой, как черное стекло. Потом умолкает Ирень, ее сестра поменьше и посварливее. А уже за реками ложится и сам городок: купеческие особняки на Гоголевской, каменный Гостиный двор с его гулкими арками, Тихвинская церковь на пригорке — все поджимает под себя темные улочки и засыпает.

Все, да не все.

Симе не спалось. Второй час, третий — кто их считал. Она лежала на бабушкиной высокой кровати, под периной, которая пахла лавандой и чуть-чуть — печным дымом, и слушала, как за окном капает. Кап. Пауза. Кап-кап. В сентябре-то откуда капель? Но капало упрямо, будто где-то совсем рядом таял кусочек зимы, забытый с прошлого года.

Бабушкин дом стоял на самом краю улицы Гоголя — том краю, что сползает к реке, а за рекой, если приглядеться, чернела гора. Ледяная. Так ее и звали, безо всякой выдумки: под горой пряталась пещера, вся из льда и камня, и туда летом возили любопытных с фотоаппаратами. Сима бывала. Днем это красиво и немножко скучно: холодно, гид говорит цифры, лед как лед.

Но ночью гора смотрела иначе. Как живая.

Кап.

Сима села. И увидела.

На наружном подоконнике, прямо за стеклом, сидел зверек — маленький, белее сахара, с черным кончиком хвоста и двумя бусинами глаз. Горностай. Усы у него заиндевели, будто он только что сунул мордочку в морозильник, и с каждого уса свисало по крохотной льдинке. Он поднял лапку и постучал. Тук-тук. Вежливо так, как стучат к хорошим знакомым.

— Ты чего, — прошептала Сима. — Тебе холодно, что ли?

— Мне-то? — Горностай фыркнул, и льдинки на усах звякнули. — Мне холодно не бывает, я ж с Ледяной. А вот пещере — плохо. Пещера тает, девочка. И если сегодня ей никто не споет, к утру от нее останется одна мокрая яма.

Сима моргнула. Говорящий горностай — это, конечно, странно. Но в час ночи, когда весь Кунгур спит и капает несуществующая капель, странному как-то больше веришь, чем днем.

— А почему я? Я петь не умею.

— Умеешь, — сказал зверек уверенно. — Ты просто пока не знаешь, что умеешь. Идем. Мост подождет, луна не вечная.

Окно открылось само — тихо, без скрипа, будто дом был заодно с горностаем. Сима сунула ноги в валенки (бабушка всегда ставила их у кровати, ворчала: «полы студеные»), накинула платок и — сама не поняла как — оказалась на улице.

Ночной Кунгур был чужим и своим одновременно.

Фонари на Гоголевской горели через один, желто и сонно, и каждый держал в кулаке маленький кружок света. За кружком начиналась темнота — мягкая, шерстяная, пахнущая палыми листьями и рекой. Горностай бежал впереди, белой запятой скользя по мостовой, и оглядывался: не отстала ли. Мимо проплыл дом купца, где теперь висела табличка про какой-то музей; мимо — старая пекарня, из подвала которой днем тянуло горячим хлебом, а сейчас пахло только остывшим камнем. Кот сидел на ее крыльце, серый в полоску, и проводил Симу взглядом — не удивился нисколько, будто девочки в валенках среди ночи ходили тут табунами.

К реке спускались проулком. Роса. Валенки сразу отсырели, но Сима не жаловалась. Мост через Сылву стоял в тумане по пояс — сам мост темный, а туман снизу подсвечен луной, и казалось, будто идешь по облаку, натянутому меж двух берегов.

— Не смотри вниз, — бросил горностай. — Река ночью любопытная. Засмотришься на свое отражение — и оно тебе что-нибудь наврет.

Сима все равно посмотрела. В черной воде плыла луна — целая, круглая — и рядом с ней, кажется, вторая Сима, только эта во сне и улыбалась. Девочка отвела глаза. Под ребрами шевельнулся мерзкий холодок; она прибавила шагу.

Гора надвинулась внезапно.

Вот только что была далеким черным горбом за рекой — и вот уже нависла, дышит в лицо холодом, и вход в пещеру зияет прямо перед ними: низкая арка, из которой сочился белесый свет и капало, капало, капало.

Внутри было царство.

Сима замерла на пороге. Своды уходили ввысь и терялись в темноте; со сводов свисали сосульки — не сосульки даже, а целые ледяные люстры, и в каждой дрожал, переливался лунный свет, хотя луна осталась снаружи. Стены поблескивали инеем, будто кто-то щедрой рукой рассыпал по камню толченое серебро. И всюду — вода. Капли срывались с потолка, били в лужи, и лужи росли, подбирались к ледяным колоннам, лизали их снизу. Колонны истончались на глазах.

— Видишь? — горностай уселся столбиком. — Тает. Раньше пещере пела Хозяйка. Каждую зиму, ровно в полночь, она заводила свою песню, и от той песни лед крепчал, звенел, рос вверх. А нынче Хозяйка уснула. Старая стала — забыла слова. А без слов и песни нет.

В глубине, у самой большой колонны, и вправду кто-то сидел.

Старушка. Крохотная, вся будто из снега слепленная, в шали из инея, с волосами, как седой туман. Она раскачивалась и беззвучно шевелила губами — искала, искала мелодию и не находила. По морщинистой щеке катилась слеза и тут же замерзала, повисала льдинкой.

— Не помню, — прошелестела Хозяйка, не поднимая головы. — Всю жизнь пела, а теперь — пусто. Как выметено. Спой мне, дитя, хоть что-нибудь. Хоть одну строчку, за которую можно ухватиться.

Сима сглотнула. В горле пересохло.

— Я не знаю вашу песню...

— А ты не мою пой. Свою.

И тут — странное дело — Сима вспомнила.

Не умом даже, а как-то горлом, грудью. Бабушка. Когда Сима была совсем маленькой и болела, бабушка садилась рядом, клала прохладную ладонь ей на лоб и пела — тихо, чуть в нос, все время сбиваясь с мотива. Про то, как "баю-баюшки, засыпает наш городок, спит и Сылва, спит и Ирень, спит под горкой ледяной зверек". Сима думала, что забыла ее напрочь. Оказалось — нет. Оказалось, песня все это время лежала где-то внутри, свернувшись клубком, и ждала.

Сима запела.

Сначала совсем тихо, стесняясь. Голос дрожал и срывался. Но пещера подхватила — своды загудели низко, ласково, каждая сосулька зазвенела на своей ноте, и получилось так, будто поет не одна девочка в мокрых валенках, а целый хрустальный хор. Сима осмелела. Голос окреп, полился ровнее.

И лед ответил.

Капли — те, что падали вниз, — вдруг замедлились. Замерли в воздухе крохотными звездами. А потом медленно, будто раздумав падать, поползли обратно вверх, к потолку, и там застыли новым инеем. Лужи отступали. Колонны, что таяли на глазах, наливались, крепли, тянулись к сводам. Пещера дышала холодом — но теперь это был живой, добрый холод, тот, что бывает в самое ясное зимнее утро, когда снег хрустит и небо звенит.

Хозяйка подняла голову.

— Вот же оно, — выдохнула она, и льдинка-слеза на ее щеке блеснула и рассыпалась искрами. — Вот эта строчка. "Спит под горкой ледяной зверек". Как я могла забыть... Спасибо, дитя. Ты вернула мне мою зиму.

— Это бабушкина песня, — честно сказала Сима. — Не моя.

— А теперь и твоя. Песни, знаешь, ничьи. Они как этот лед — живут, пока их поют.

Хозяйка протянула тонкую руку и коснулась ближайшей колонны. От колонны отделилась снежинка — большая, узорчатая, каждый лучик резной, будто наличник. Снежинка подплыла к Симе и легла ей в ладонь. И — не растаяла. Лежала себе, холодная и легкая, и от нее по руке разливалось тихое, сонное тепло.

— Она не тает, — сказала Хозяйка. — Пока помнишь песню — не растает. А забудешь — придешь, я напомню. Я теперь долго не усну. Ступай, дитя. Луна уже клонится, а тебе спать.

Обратно дорога была короче — так всегда бывает, когда возвращаешься домой.

Туман над Сылвой поредел. Горностай бежал рядом, уже не торопясь, и хвост его белой запятой мелькал среди сонных фонарей Гоголевской. У бабушкиного крыльца зверек остановился.

— Ну, — сказал он. — Дальше сама. И знаешь что? Ты хорошо пела. Даже когда думала, что не умеешь.

— Мы еще увидимся?

— Зимой, — фыркнул он, и льдинки на усах звякнули напоследок. — Как выпадет снег, посмотри на гору. Если она будет белая и тихая — значит, все хорошо. Значит, кто-то ей поет.

Окно снова открылось само.

Сима забралась под перину. Валенки, влажные от росы, стояли у кровати — единственное доказательство, что все это было взаправду. Ну, еще снежинка. Она лежала на подушке рядом, светилась изнутри бледно-голубым и не таяла, хоть щека Симы была теплой-теплой.

За окном больше не капало.

Город спал — весь, целиком: и Сылва, и Ирень, и Гостиный двор, и кот на крыльце пекарни, и гора Ледяная за рекой, укрытая своей хрустальной тишиной. Спала бабушка в соседней комнате, тихо посвистывая носом. Спала где-то в глубине горы старая-старая Хозяйка, и снилась ей, наверное, песня.

Сима закрыла глаза.

И, засыпая, все повторяла — не губами уже, а где-то внутри, там, где живут все самые важные слова: "баю-баюшки, засыпает наш городок... спит и Сылва... спит и Ирень..."

Спала.