Гость из Часовой башни

В Выборге зимой темнеет в три. К пяти город уже спит — старые шведские дома закрывают ставни, кофейни на Крепостной гасят свет, и только Часовая башня смотрит сверху своими слепыми циферблатами. Я живу в квартире напротив. На Водной заставе, дом семь, второй этаж, окна — прямо в башню. Если высунуться, можно потрогать туман.

Меня зовут Лиза. Я реставрирую гобелены для Выборгского замка. Скучная работа для скучной женщины тридцати четырех лет.

И вот уже месяц ко мне ходит человек, которого, кажется, не существует.

Первый раз он появился в среду. Я помню, потому что во вторник мне привезли дрова, а в четверг я ездила в Питер за нитками — между этими событиями случилась среда, и в эту среду в мою дверь постучали в половине двенадцатого ночи.

Я открыла. На пороге стоял мужчина в длинном черном пальто, мокром от снега. Высокий. Лицо — из тех, что не запоминаются с первого взгляда, но потом долго не отпускают. Светлые глаза. Тонкие губы. Шрам на подбородке — еле заметный, будто его нарисовали карандашом и потом стерли.

— Простите, — сказал он. — У вас, кажется, моя книга.

— Какая книга?

Он назвал. "Финский эпос Калевала", издание 1888 года, переплет телячьей кожи. У меня действительно лежала такая — я купила ее на блошином рынке в Хамине прошлой осенью за смешные деньги. Никому не показывала. Никому не говорила.

Как он узнал — я не спросила. Впустила.

Глупо? Глупо.

Но понимаете — в Выборге зимой так одиноко, что ты согласна впустить даже черта, лишь бы он сел напротив, налил себе чаю и поговорил о чем-нибудь, кроме погоды и цен на солярку.

Он сел. Налил. Заговорил.

Его звали Антти. Финн. Точнее — полуфинн, полушвед, из тех старых выборгских семей, что разбросало после сорокового года по всей Скандинавии. Книга действительно когда-то принадлежала его деду. На форзаце было написано: "Антеро Линдквист, 1923". Я раньше не обращала внимания. Теперь — обратила.

Мы просидели до трех ночи. Он рассказывал про старый Выборг — тот, которого больше нет. Про кафе "Эспиля" на Торкельской. Про каток у Круглой башни. Про девушку, которую его дед катал по льду залива на стареньком "Опеле" в тридцать восьмом году. Девушку звали Айно. Она пропала в эвакуации.

Говорил Антти странно. Будто все это видел сам. Будто его там — там, в тридцать восьмом — забыли, и он до сих пор не понял.

В три он встал, поблагодарил, надел пальто.

— Я зайду еще, если позволите.

Я позволила.

С тех пор он приходил каждые три-четыре дня. Всегда после одиннадцати. Всегда — пешком, хотя жил, по его словам, в Хельсинки. Никогда не звонил заранее: просто стук в дверь, и за дверью — он, в том же мокром пальто, с тем же еле уловимым запахом смолы и табака.

Днем я ловила себя на том, что жду вечера. Это было унизительно. Это было сладко.

Я начала наряжаться к ночи. Я, которая лет пять не красила губ, доставала из коробки помаду, мазала, стирала, мазала снова. Я ставила свечи. Я пекла финские пряники — он любил гвоздику. Я ненавидела гвоздику.

Он целовал мне руку у двери. Один раз — однажды, в феврале — поцеловал в висок. Висок горел до утра. До утра, представляете.

И все это было бы прекрасно, если бы не одна мелочь.

Он никогда не приходил днем.

Я предлагала: давай встретимся в обед, погуляем по парку Монрепо, посмотрим на скалы у залива. Он улыбался — уголком рта, неуверенно — и говорил: "Лиза, я работаю днем. Я очень занят днем". И темнил.

Я не выдержала. В марте, на третий день оттепели, я пошла в библиотеку на Прогонной и заказала старые газеты. Финские. За тридцать восьмой, тридцать девятый, сороковой год.

И нашла.

Антти Линдквист, двадцать два года, студент Хельсинкского университета, утонул в Выборгском заливе в марте тридцать девятого. Катался на коньках с невестой. Лед треснул. Тело искали неделю. Не нашли.

Невесту звали Айно.

Я закрыла газету. Вышла на улицу. Снег уже подтаивал, под ногами хлюпало, с крыш капало, и где-то выла собака на Крепостной. Я дошла до своей Водной заставы пешком — минут сорок, наверное — и всю дорогу думала: ну хорошо. Ну допустим.

Допустим.

Что мне теперь делать?

Вечером он пришел. Как обычно — в половине двенадцатого. Мокрое пальто. Шрам на подбородке. Глаза — светлые, почти прозрачные.

Я открыла дверь и встала на пороге.

— Антти, — сказала я. — Я была в библиотеке.

Он молчал.

— Это правда?

Он отвел взгляд. Посмотрел на Часовую башню. Потом снова на меня.

— А вы как думаете?

— Я думаю, что не знаю.

— Тогда впустите меня, — сказал он тихо. — Пожалуйста.

Я впустила.

Мы сидели на полу у печки, и он держал мою руку. Руки у него были теплые. Слишком теплые для призрака. Слишком холодные для живого.

— Лиза, — сказал он. — Я не знаю, кто я. Честно. Я просыпаюсь в одиннадцать вечера в комнате, которой нет, надеваю пальто, которого нет, и иду к вам. К вам — потому что вы есть. Понимаете? Вы единственное, в чем я уверен.

Я хотела что-то сказать. Не смогла.

— Если вы захотите, чтобы я больше не приходил, — продолжил он, — скажите сейчас. Я уйду. Я не вернусь. Это будет легко — мне все легкое, кроме одного.

— Кроме чего?

— Кроме вас.

Я не сказала ему уйти.

Я положила голову ему на плечо. Плечо пахло смолой, табаком и мокрым льдом — льдом Выборгского залива в марте тридцать девятого года.

— Приходи, — сказала я. — Приходи, пока можешь.

Он приходит до сих пор. Я перестала задавать вопросы. Перестала ходить в библиотеку. Научилась любить гвоздику.

Иногда, под утро, когда он уже уходит, я смотрю в окно — на Часовую башню, на снег, который никогда не кончается в этом городе, — и мне кажется, что я вижу его следы на снегу.

Иногда кажется, что не вижу.

Я не проверяю.

Некоторые вещи лучше не знать.