Гусь, или Как я гостей культурно обслуживал

Гуся я купил на Кузнечном. Восемь рублей с полтиной — и это, братцы мои, при окладе в девяносто. Считайте сами, во что мне встала одна моя гордость.

А началось-то с пустяка.

Зашел я как-то по делу в ресторан «Медведь» — не кутить, боже упаси, а бумагу снести от нашей базы. И вижу: стоит официант над столиком, при салфетке, и режет какую-то птицу. Тихо режет. Ловко. Гости сидят, глядят на него, как на артиста. А он им — по кусочку, по кусочку, и все с этакой улыбочкой.

Вот с этой самой улыбочки, милые мои, все и завертелось.

Потому как через неделю у меня именины. А на именины я, не будь дурак, позвал заведующего нашей базой, Никанора Палыча. Человек он был важности необыкновенной. Пуговицы — и те у него блестели строже, чем у прочих. Позвал я его больше для форсу, чем для дружбы. Чтоб, значит, вся квартира видела: ко мне сам Никанор Палыч ходит. На гуся.

Жена моя, Марья Васильевна, баба разумная, говорит:

— Ты гуся на кухне разрежь. По-людски. Кусками. И подай.

Кусками. Скажите пожалуйста. Это всякий может — кусками. А я, братцы мои, культуру гостям хотел показать. Настоящую. Как в «Медведе».

— Нет, — говорю, — Маша. Резать буду за столом. При всех. С ножичком.

Ножичка-то у нас, правду сказать, подходящего и не было. Наш кухонный последний раз точили, надо думать, при царе Горохе. Им гуся резать — все одно что бревно пилить столовой ложкой. Пошел я к соседу, к Спиридону Матвеичу. У него нож был знатный, немецкий, с костяной ручкой. Выпросил под честное слово.

— Не запачкай, — говорит сосед кисло. — Нож памятный.

Памятный у него нож. А у меня, стало быть, память дешевле.

Ну, настал вечер. Гости съехались. Никанор Палыч сел под самые ходики, на почетное место, руки на пузе сложил и молчит значительно. Прочие вокруг — Спиридон с супругой, свояченица Клавдия, еще двое с базы. Тесно, жарко, примус за стенкой гудит. Хорошо.

Выношу гуся.

Гусь удался. Румяный, жирный, лежит на блюде — король. Поставил я его посреди стола, взял ножичек, вилку и сделал лицо. Такое, знаете, спокойное, ресторанное. Будто я этих гусей на своем веку тысячу перерезал.

— Сейчас, — говорю, — дорогие гости, я вам его культурно обслужу.

И тишина сделалась. Все на меня глядят. И Никанор Палыч глядит — снизу вверх, из-под бровей, с эдакой оценкой.

А гусь-то жирный.

Вот тут вся моя беда и была — в том, что жирный. Наклонился я, приладился, вилку воткнул торжественно, ножом повел — а он, немецкий, острый, по коже возьми да и соскользни. И гусь мой, король, из-под вилки — шасть. Как живой. По блюду, по скатерти, промеж рюмок — и поехал.

Прямо на Никанора Палыча.

Я, братцы мои, за ним. Куда там. Разве ж такое поймаешь. Гусь съехал со стола, шлепнулся заведующему точнехонько на колени и оттуда, будто ему и там не понравилось, сполз на пол. К ногам. И лег.

Минута прошла. Или две. Или полминуты — кто ж их в такую секунду считает.

Никанор Палыч сидит. На брюках у него — жирный след, во всю штанину, поперек. Салфетка съехала. Лицо каменное. А я стою над ним с ножом и вилкой, как разбойник с большой дороги, и молчу. И все молчат. Только примус за стенкой гудит себе, бесстыжий, будто ничего и не было.

Первой опомнилась свояченица Клавдия. Прыснула в кулак. За ней — остальные. И пошло. Хохочут, за бока держатся, Спиридон аж покраснел весь.

А я — как обваренный. Стою. Ножичек, немецкий, костяной, из руки не выпускаю — все, что у меня в ту минуту от достоинства оставалось.

Никанор Палыч поднялся. Оправил штанину. И говорит — ровно, без злобы, а от того еще страшнее:

— Культурно, — говорит. — Обслужили.

И ушел. С жирной полосой через все брюки.

Гуся мы, конечно, после подобрали, обтерли и съели — не пропадать же восьми рублям с полтиной. Даже вкусный оказался. Только мне он в горло не лез. Сижу и думаю: вот тебе и «Медведь». Вот тебе и улыбочка.

На службе меня теперь иначе как «гусаром» не зовут. А кто позлее — тот «гусем лапчатым». Хотел я, чтоб про меня сказали: культурный, дескать, человек, при полном обхождении. Ну — сказали. До сих пор говорят.

Одно утешение: нож я Спиридону вернул чистый. Гусь-то, спасибо ему, до костяной ручки так и не дотянулся. А то бы и последнего соседа лишился.