Хлеб в долг

Двенадцать лет работаю продавщицей в магазине «Продукты», село Пет, это Рязанская область, Кораблинский район, если по карте искать. Магазинчик маленький, метров тридцать, зато свой — молоко, хлеб, крупы, ну и водка, куда без нее в деревне.

Дед Матвей — Матвей Ильич Сорокин, восемьдесят один год на момент этой истории — заходил к нам через день. Всегда одно и то же: буханка «дарницкого», пачка «Примы» без фильтра и — по возможности — сто грамм «Пшеничной» навынос, хотя это уже реже, возраст поджимал.

И почти всегда — в долг.

У меня для таких дел тетрадка была, обычная, за двенадцать рублей, «Долги» на обложке фломастером написано. Матвей Ильич туда попадал регулярно: восемнадцать рублей за хлеб, тридцать за сигареты, и так по кругу. Отдавал, когда пенсия приходила — двенадцатого числа, аккуратно, копейка в копейку, всегда с запиской «спасибо, дочка».

Село у нас маленькое, все все друг про друга знают — или думают, что знают. И вот бабки на лавочке у магазина шушукались: мол, Матвей-то небедный, у него сын в Москве, машину хорошую водит, дом Матвею на юбилей отремонтировал, — а туда же, в долг за хлеб лезет, копейки считает. Скупой, говорили. Жаба задавила.

Я особо не вникала. Мне какое дело — берет в долг, отдает исправно, чего еще надо от покупателя.

А потом тетрадка моя стала пухнуть не только его записями.

Заметила я это не сразу. Просто однажды сверяла долги перед ревизией — а у нас там и Валентина, соседка его, с пенсией которая вечно до двадцатого не дотягивает; и Серега-тракторист, которому зарплату задерживают месяцами; и бабка Нюра, у которой внуки на шее сидят. И вот смотрю — все их долги закрыты. Причем закрыты одной суммой, одной датой, одной рукой вписано: «оплачено, М.И.С.».

Матвей Ильич Сорокин.

Я к нему — а он от разговора уходит, отшучивается: мол, обсчиталась ты, дочка, весна на дворе, авитаминоз, мерещится всякое.

Только через полгода, уже на его поминках — умер он тихо, во сне, весной, — сын его мне и рассказал, за что отец так делал. Оказывается, Матвей Ильич в молодости сам когда-то не смог занять денег на хлеб; тогда еще, в шестидесятых, продавщица одна ему отказала, стыдила при всей очереди. Запомнил на всю жизнь, как это — стоять красным как рак перед прилавком, а хлеба нет и не будет.

С тех пор он и повадился «в долг» брать — не потому что денег не хватало, у него их с пенсией военной да с сыновней помощью хватило бы на весь магазин скупить. А чтобы другим не стыдно было при нем в тетрадке долги оставлять. Раз сам старик, всеми уважаемый, в долг за буханку лезет — значит, и другим не зазорно.

А потом тихо, без шума, эти долги закрывал. Свои и чужие — вперемешку, чтобы никто не разобрал, кто кому обязан.

Тетрадку ту я до сих пор храню. Новую завела, а старую — нет, рука не поднялась выкинуть. Иногда открываю, смотрю на его почерк — ровный, старательный, как у отличника, — и думаю: вот тебе и жаба задавила. Задавила, ага. Только не та жаба, про которую бабки на лавочке судачили.