Хромоножка, или Как я по последней моде ходить разучилась

Есть на свете дамы, которые следуют моде. А я, к несчастью, моду догоняла — бегом, высунув язык, и всегда с опозданием на полшага.

Через это полшага я и погибла.

Началось все с Лидочки. Двоюродная сестра моя Лидочка обладала одним несносным талантом: она умела сказать так, чтоб ты потом три ночи не спала. Пили мы у нее чай — варенье вишневое, сушки, обыкновенное, казалось бы, чаепитие, — и вдруг она, помешивая ложечкой, роняет:

— А ты, душенька, все в клешах ходишь? Ну-ну.

Вот это «ну-ну» меня и доконало. Двух букв, а хватило, чтоб я почувствовала себя провинциальной тумбой, к которой привязывают лошадей.

Оказалось, в моде теперь юбка узкая. До того узкая, что в ней, как объяснила Лидочка, ходить нельзя, а можно только — она подобрала слово с наслаждением — «шествовать». Называлась эта пытка «хромоножка». И название бы должно меня насторожить, но тщеславие, господа, глуше пенька.

К мадам Зизи я явилась во всеоружии решимости.

Мадам Зизи была русская, звали ее Прасковьей, но шила она исключительно по-парижски и оттого носила имя, при котором неудобно есть пироги. Обмерила она меня сантиметром, поцокала, и объявила: одиннадцать рублей. Я сглотнула. Одиннадцать рублей — это, между прочим, две пары ботинок и еще на извозчика останется. Но отступать перед Лидочкиным «ну-ну» было выше моих сил.

— Только, мадам, — говорю, — чтоб по самой последней.

— По самей, по самей, — успокоила Зизи, и в глазах ее мелькнуло что-то нехорошее. Так, наверное, смотрит паук на муху, которая сама, добровольно, лезет в паутину и еще приплачивает за нитки.

Юбку я получила в пятницу.

Это был не предмет одежды. Это был футляр. Узкий книзу, он охватывал ноги от бедер до самых щиколоток так плотно, что колени мои впервые в жизни познакомились друг с другом и, кажется, не обрадовались знакомству. Шаг в этой юбке равнялся вершку. Ровно вершку — я потом мерила.

Но в зеркале!

В зеркале стояла не я. В зеркале стояла особа. Тонкая, длинная, надменная, вроде тех, что рисуют на коробках с пудрой. Я повертелась — вернее, повернулась вся разом, как верстовой столб, потому что вертеться в этом уже не получалось, — и решила: погибну, а пойду. Именины у Лидочки как раз в воскресенье.

В воскресенье я вышла из дому в половине третьего.

До угла — тут я должна сознаться — я добиралась манером, которого стыжусь до сих пор. Ноги переставлять было нельзя, и я их не переставляла. Я ими семенила. Мелко-мелко, как заводная, как та японская кукла, что у аптекаря на окне кланяется. Дворник Сидор глядел на меня из ворот с таким лицом, будто присутствовал при чуде и не знал, креститься ему или в участок бежать.

А потом был трамвай.

О, трамвай.

Подошел он, красавец, звеня. Публика полезла. Полезла и я. То есть — занесла ногу на ступеньку. Одну ногу. А вторая, стянутая проклятым футляром, за первой идти отказалась наотрез, как обиженная. Я повисла. Одна нога вверху, другая внизу, посередине — я, и все это в одиннадцатирублевом футляре, который трещать не желал из принципа.

— Мадам, вы едете или как? — спросил кондуктор.

— Я… стараюсь, — ответила я с достоинством висящего человека.

Сзади напирали. Впереди звенело. Какой-то военный подхватил меня под локоть — из галантности, я полагаю, — и втащил в вагон, точно куль с мукой. Юбка при этом издала звук. Тихий, интимный, но всем понятный звук распоротого шва. По заднему шву, от колена и выше, образовалась, как бы это сказать, вентиляция.

Остаток пути я простояла спиной к стене. Всю дорогу. Спиной к стене, лицом к публике, улыбаясь той улыбкой, какой улыбаются приговоренные и невесты.

К Лидочке я вошла боком.

В прихожей пахло пирогами и чужим счастьем. Я протиснулась в гостиную, прижимаясь к стенке, чтоб не показать миру свою вентиляцию, — и тут меня ждал главный удар.

Лидочка вышла навстречу.

В широкой юбке.

В пышной, свободной, колоколом, юбке, в какой пляшут и дышат, — и все дамы вокруг были в таких же, легкие, как безе.

— Ах, душенька! — всплеснула она руками. — Ты все еще в этих узких? Так их же еще на позапрошлой неделе бросили! Париж, говорят, вернулся к пышному. Ну-ну.

Опять «ну-ну».

Я стояла у притолоки, боком, в распоротом футляре за одиннадцать рублей, догнавшая моду ровно к тому часу, когда мода уже свернула за угол и меня, хромоножку, там не дождалась.

В то воскресенье я поняла одну вещь. Моду догонять нельзя. Мода — она как трамвай: пока бежишь, звеня, вон уж двери и закрылись перед самым носом.

А пироги, кстати, были с капустой. Стоя, спиной к стене, я съела четыре. Хоть тут не обманули.