Как Глеб Капустин заезжего лектора срезал

В деревню Новую приехал лектор. Не кто-нибудь — из области, читать про международное положение и вообще про прогресс. Мужики собрались в клубе загодя, семечки лущат, ждут. А Глеб Капустин сидел в заднем ряду, тихий, как перед грозой, и только пальцами по колену постукивал.

— Ну, счас начнется, — шепнул кузнец Ермолай соседу. — Глеб-то вон весь подобрался. Чует.

— Срежет, — согласился сосед уважительно. — Как пить дать срежет.

Лектор был молодой, в очках, с портфелем. Портфель хороший, кожаный, с блестящей застежкой. Он его поставил на стол, погладил зачем-то, будто кошку, и начал.

Говорил гладко. Про то, что человечество, дескать, вступило в эпоху научно-технической революции. Про спутники. Про то, что скоро, товарищи, машина будет думать за человека — вычислительная машина, электронный мозг, понимаете ли. Мужики слушали, кивали. Оно и правда: раз из области сказали — значит, будет думать.

Глеб дал ему выговориться. Это у него закон был такой — сперва пусть распояшется человек, размякнет, а уж потом…

— Разрешите вопрос, — сказал Глеб. Негромко. Но так, что все обернулись.

Лектор улыбнулся приветливо:
— Пожалуйста, товарищ. Вопросы — это хорошо. Это, знаете, живой интерес масс.

— Вот вы говорите — машина думать будет. — Глеб встал. Постоял, оглядел зал, будто прикидывая, при всех ли срамить. Решил, что при всех. — А вы, извиняюсь, в каком смысле «думать»? В философском или, так сказать, в прикладном?

Лектор чуть запнулся:
— Ну… в прикладном, разумеется. Вычисления, обработка данных…

— Ага. — Глеб кивнул удовлетворенно, как доктор, у которого подтвердился диагноз. — Значит, не думать, а считать. А это, товарищ дорогой, две большие разницы. Считать и лошадь умеет — копытом бьет, помните, была такая, ученая? Так вы ее, стало быть, тоже к революции мысли причислите?

В зале хохотнули. Ермолай толкнул соседа локтем: пошло, мол.

— Это несколько… некорректное сравнение, — сказал лектор и поправил очки. Очки у него запотели.

— Некорректное. — Глеб посмаковал слово, будто леденец. — Красиво излагаете, ничего не скажу. А вот вы мне другое разъясните, коли уж вы по науке. Проблема стратегической философии в условиях, значит, вот этой самой вашей революции — она как решается? Диалектически или, извиняюсь, метафизически?

Лектор молчал. Он не то что ответа не знал — он вопроса не понял, потому что вопроса, если по-честному, в вопросе и не было. Была одна оболочка от вопроса, как скорлупа без ореха. Но попробуй докажи это при полном клубе народу.

— Видите ли… — начал он.

— Не вижу, — отрезал Глеб. — В том и беда, товарищ, что не вижу. Приехали вы к нам, темнота мы, конечно, лаптем щи хлебаем — а все ж таки и нам занятно: вы про космос вон толкуете, а на простой земной вопрос — молчок. Как же вы народ-то просвещать будете, ежели у вас база не подведена?

— Какая база? — беспомощно спросил лектор.

— Философская! — торжествующе сказал Глеб и сел. Сел так, будто крышку захлопнул. — Вот то-то и оно. Кандидатскую-то, поди, писали, а базу подвести забыли. Бывает. С кем не бывает.

Лектор еще что-то говорил после — про спутники, про будущее, — но уже как-то мимо, вполсилы, и портфель свой поглаживал все чаще. А мужики уже не слушали. Мужики глядели на Глеба.

На улице потом обступили его, закурили.

— Срезал, — сказал Ермолай с чувством. — Дочиста срезал. Он про базу-то — откуда что берется?

— Дошлый, — поддержали. — Ему палец в рот не клади. Кандидат, а спекся.

Глеб усмехнулся в бороду. Скромно так усмехнулся, будто и ни при чем тут вовсе.

— А не езди, — сказал он рассудительно. — Не езди, ежели база не подведена. Их сейчас, кандидатов-то, — как грибов после дождя. А ты попробуй, поживи с наше, у земли-то. Земля — она, брат, всякую философию насквозь видит.

Помолчал. Затянулся. И прибавил, глядя, как лекторов газик, тарахтя, взбирается на пригорок и пропадает за околицей:

— Умные больно стали. А того не понимают, что мужик — он не глупости не любит. Мужик снисхождения не любит. Вот чего.

И пошел домой. Важный. Не спеша. Как человек, честно отработавший смену.