Как нелепый солдат довёл советскую цензуру до нервного срыва — и лишил автора родины

Представьте ситуацию: человека лишают гражданства огромной ядерной державы. Не за шпионаж. Не за призыв к перевороту. За книгу про придурковатого солдата, который охраняет упавший самолёт в глухой деревне. Абсурд? Именно так СССР обошёлся с Владимиром Войновичем — и, честно говоря, этим только подтвердил всё, что он про эту систему написал.

26 сентября исполняется 94 года со дня его рождения. Родился в Душанбе, в семье, которую вскоре размолотила советская мясорубка: отца репрессировали, детство прошло в эвакуации, в бедности, среди бараков и очередей. Пас скот. Работал плотником. Служил в армии — и вот тут, среди казарменной глупости и бессмысленных приказов, у него, видимо, что-то щёлкнуло в голове.

Войнович начинал как советский поэт-песенник, между прочим. Именно он написал «Четырнадцать минут до старта» — ту самую песню, под которую страна провожала космонавтов. Пел весь Союз. Ирония в том, что через десять лет тот же человек станет для этого Союза врагом номер один. Государство умеет иногда очень эффектно выстрелить себе в ногу.

А дальше — Чонкин. «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» — роман, который начали печатать по главам в самиздате ещё в шестидесятых, а закончили издавать полностью только за границей, в Париже, в 1975-м. В СССР книгу официально опубликуют лишь в 1988-м. Двадцать с лишним лет запрета. За что?

За то, что смешно. Вот в чём соль. Чонкин — не диссидент, не борец с режимом, он вообще ни на что не претендует. Простодушный, слегка туповатый парень, которого поставили сторожить сломанный самолёт в деревне — и благополучно забыли. Пока он стоит на своём посту, начинается война, вокруг творится бюрократический театр абсурда, а он всё стоит. Швейк, только русский. Только советские цензоры почему-то решили, что смех над одним нелепым солдатом равен покушению на весь строй. Может, потому что так оно и было.

За Чонкина Войновича в 1974-м исключили из Союза писателей. Дальше — травля, слежка, звонки с угрозами. А в 1975-м случилось совсем уж кинематографичное: в гостинице «Метрополь» к нему подсели двое, угостили сигаретой. Через пару часов началось что-то, напоминающее отравление — головокружение, провалы в памяти, странные видения несколько дней подряд. Сам Войнович потом прямо говорил: это КГБ. Доказать, конечно, было нельзя. Но осадочек, что называется, остался на всю жизнь.

1980 год — эмиграция. Год спустя, 1981-й — указом лишают советского гражданства. Формулировка была что-то вроде «действия, порочащие звание гражданина СССР». Порочащим действием, напомним, была книга про глупого солдата с ружьём.

В Германии он не сдулся и не заскучал. Написал «Москву 2042» — злую антиутопию, где будущее России изображено как царство бюрократии, доведённой до религиозного культа, а один из персонажей — прозрачная карикатура на Солженицына с его мессианскими замашками. Досталось, короче, и своим, и чужим — Войнович вообще не признавал понятия «неприкосновенная фигура».

Есть у него ещё одна вещь, которую незаслуженно меньше вспоминают — повесть «Шапка». Там советская литературная иерархия описана буквально через головные уборы: каждому писателю положена шапка определённого меха и цены в зависимости от ранга в Союзе писателей. Гениально мерзкая метафора: статус измеряется не талантом, а тем, что тебе выдал профком.

Гражданство вернули в 1990-м, при Горбачёве. Войнович приехал обратно — не мстить, не сводить счёты, а просто жить и писать дальше. В двухтысячных дописал третью часть Чонкина, которую начинал ещё в советские годы. Круг замкнулся.

Что в итоге. Система, которая боялась смеха настолько, что была готова травить человека психотропами за роман про недалёкого солдата, сама себя этим приговорила лучше любого сатирика. Войнович не разрушал СССР памфлетами и не звал на баррикады. Он просто показал систему такой, какая она есть — и этого хватило, чтобы machина испугалась до дрожи в коленях. Хорошая сатира, как выясняется, страшнее любого манифеста. Потому что от неё нельзя защититься законом — можно только признать, что смеются над тобой не зря.