Караси, или Как я в родной ванне рыбнадзором заделался

Есть люди, братцы мои, которые к общей ванне относятся спокойно. Помылся — и вышел, как чистый ангел, без задней мысли. А я не таковский.

Ежели у нас в квартире ванна одна на семь комнат, то это уже не ванна, а, можно сказать, гидросооружение стратегического значения. За нее держаться надо. Ее беречь.

И вот прихожу я в субботу. С мочалкой. С куском мыла «Земляничное» за одиннадцать копеек — берег его, между прочим, к банному дню, как именинник берегет пирог. Открываю дверь. А в ванне — рыба.

Плавает.

Нет, братцы, вы вникните. Не селедка в тазу, не что-нибудь к обеду. А живая, здоровая, при полном, извините, здравии рыба. Три штуки. Ходят кругами, боками поблескивают, водой поплескивают, и глядят на меня — снизу вверх — с таким, знаете, философским равнодушием, будто это я к ним без спросу вломился, а не они в мою помывочную площадь.

В груди у меня что-то дернулось, как поплавок при поклевке.

— Это чье? — говорю в коридор. Громко. На всю квартиру.

Выходит сосед Портянкин. В майке. Довольный, как кот у форточки.

— Мое, — говорит. — Караси. Развожу.

— Где разводишь?!

— А вот тут и развожу. В ванне. Где ж их, сердешных, разводить-то? Не в комоде же.

Логика, братцы мои, железная. Против такой логики и слов нет — одна оторопь.

— Портянкин, — говорю я тихо, потому что от возмущения голос у меня сел куда-то в подвал. — А мыться людям где? Мне, к примеру. Гражданке Синицыной из четвертой. Ребенку ее малолетнему.

— А зачем вам мыться, — отвечает он безмятежно, — когда тут природа? Живой уголок. Ребенку так и вовсе полезно — пущай на карасей смотрит, развивается.

Тут я, признаться, слегка онемел.

Оно ведь как. Скажи он мне — прости, дескать, братец, зашился, ванна временно занята под нужду. Я бы, может, и вошел в положение. Я человек мягкий. Но эта его безмятежность! Эта, извините, барская повадка — будто он тут не карасей завел, а собственное имение с прудами и лебедями.

Я пошел писать заявление.

Управдому. Товарищу Кувалдину. Так, мол, и так: гражданин Портянкин самоуправно превратил помещение общего пользования в рыбопитомник, чем нарушил, антисанитария, и вообще — где, спрашивается, мыться трудовому человеку.

Кувалдин заявление прочел. Пожевал губами. И говорит:

— А караси-то хорошие?

Вот тут, братцы, я понял: пропал.

— При чем, — говорю, — хорошие! Речь про санитарию!

— Ты не кипятись. Ты по существу. Я к тому, что ежели он рыбу разводит с пользой для коллектива — это одно. А ежели для личной наживы — это, извини, спекуляция. Ты выясни: он их продавать будет или на общий стол?

И отправил меня, братцы мои, выяснять.

Стал я, значит, при родной ванне вроде рыбнадзора. Хожу, наблюдаю. Портянкин карасям хлеб крошит, червячков каких-то из спичечного коробка сыплет, а те у него уже к руке приучились — подплывают, тычутся мордами, будто родного дядю встречают.

И вот тут во мне, братцы, случилась подлость.

Стал я к этим карасям, извините, привыкать. Приду вечером — а как они там? Не заскучали ли? Одного, самого бойкого, что все норовил на человека выпрыгнуть, я про себя даже Васькой окрестил. Мыться перестал ходить с мочалкой — ходил без. Просто поглядеть.

Вся квартира на меня рукой махнула. «Синицын, — говорят, — да ты хуже Портянкина стал. Тот хоть кормит, а ты только пялишься».

А потом Васька помер.

Всплыл кверху брюхом в среду утром. И, братцы мои, скажу вам честно — я эту потерю принял ближе к сердцу, чем иные родственные. Стою над ванной, мыло «Земляничное» в кулаке зажал, и что-то у меня в горле першит. Не от антисанитарии.

Портянкин Ваську выудил, повздыхали мы с ним вдвоем, помолчали, как над покойником. И тут он мне и говорит:

— Знаешь чего, Синицын. Не идет у меня это дело. Тесновато им. Мелко. Караси простору просят, а тут — корыто. Заберу-ка я их на пруд, к свояку. Пущай живут по-человечески.

И забрал. Всех. И ванну отмыл до блеска — сам, добровольно, с содой.

Стала ванна снова ванна. Чистая. Пустая. Моя.

А я, братцы мои, прихожу теперь в субботу с мочалкой, открываю дверь — и стою на пороге дурак дураком.

Пусто ведь.

И, веришь ли, чего-то не хватает.

Вот ведь натура человеческая: пока рыба в ванне плавала — я на нее заявления писал, санитарию требовал, ночей не спал. А как увезли — так будто из дому кого выписали. Сижу теперь чистый, вымытый, при полном порядке. А заявление в стол Кувалдину так и лежит.

Врать не буду — сходил я его забрать. Чтоб, значит, инцидент исчерпан. А Кувалдин и говорит:

— Поздно, товарищ Синицын. Я твое заявление уже наверх передал. Как рацпредложение. «Об организации в жактах рыбоводства без отрыва от помывки». Тебя, глядишь, еще и премируют.

Так что жду теперь премию. За карасей, которых сам же и выжил.