Карточка, или Как я сам на себя, красивого, любоваться ходил

Вот говорят: фотографическая карточка на стене — это, гражданин, память и полное тебе увековечение личности. Дескать, помрешь, а лицо твое благородное потомству останется, и правнук поглядит: ого, мол, какой предок был солидный. Врут, братцы мои. Я через одну такую карточку сам себя разлюбил, с соседом Тюлькиным чуть до милиции не дошел, а под конец от собственного портрета по двору бегал. Как жулик от прокурора.

А началось все с супруги.

Пришла она раз от золовки и говорит: у людей, Вася, над комодом карточки в рамочках, а у нас — голая стенка да гвоздь. Стыдоба. Люди культурно живут, а мы будто нелюди. Я, надо сказать, человек мирный, служу весовщиком на складе номер четыре, оклад девяносто два рубля, характер тихий. Но тут во мне что-то и щелкнуло. Гвоздь есть, а гордости на нем нету. Непорядок.

Взял я, значит, в получку три рубля и пошел на угол, к фотографу. Была там мастерская — «Художественная светопись С. З. Зигфридова», в окошке карточки: барышни томные, военные с усами, дети голопузые на медвежьей шкуре. Все один к одному красавцы. Захожу.

Вышел ко мне сам Зигфридов — маленький, лысый, в халате, и глаз один прищурен, будто он тебя все время на пуговицу примеряет. «Садитесь, — говорит, — гражданин, вот сюда, на стульчик, и глядите вон в ту точку, где амурчик отбитый». Я сел. Оправил пиджак. Приосанился. Стал похож, думаю, на человека при должности.

Щелк.

Замри, замри, дыши в себя. Птичка вылетела, свет полыхнул, я аж зажмурился. «Через три дня, — говорит Зигфридов, — приходите за карточкой. С ретушью». Я слово это — «ретушь» — тогда впервые услыхал и, дурак, обрадовался. Думал, вроде премии. За хорошее поведение.

Прихожу через три дня. И, братцы мои, чуть со стула не пал.

Глядит на меня с карточки — кто? Не я. То есть вроде и я, а вроде и министр какой в отставке. Нос прямой, тонкий — а у меня-то он картошкой, это все знают. Бородавка на щеке, спутница моя с молодых лет, — сгинула. Волос на голове — гуще, чем у меня в двадцать лет было. И взгляд! Взгляд орлиный, вдумчивый, будто я не весы проверяю, а как минимум наукой заведую.

«Это что ж такое?» — спрашиваю осторожно. «Это, — отвечает Зигфридов и глазом своим прищуренным аж светится, — художество. Ретушь. Мы гражданину не морду снимаем, а образ. Идеал». Идеал. За три рубля. Я и растаял.

Принес домой. Вставил в рамку под стекло, повесил над комодом на тот самый сиротский гвоздь. И зажил другим человеком.

Чаю попью — на себя, идеального, гляну. С работы приду — гляну. И до того мне это лицо полюбилось, что настоящее свое, которое в зеркале для бритья, я стал прямо ненавидеть. Дрянь, думаю, а не лицо. Позорит меня перед тем, который на стене.

Ну и, конечно, стал я карточкой хвастать. Как без этого. Приведу гостя, налью чаю и будто невзначай: «А это вот, Иван Кузьмич, я. В художественном исполнении». Гость глядит на карточку, глядит на меня, и на лице у него борьба. «Гм, — говорит. — Похоже. Отчасти».

Отчасти! Меня это «отчасти» как ножом. Но терпел.

А погубил меня сосед Тюлькин.

Зашел он соли одолжить, увидал над комодом мой портрет и как захохочет. «Васька! — кричит. — И ты, стало быть, к Зигфридову ходил! Пойдем-ка ко мне, я тебе фокус покажу». Пошли. Достает он из комода свою карточку, при полном параде. И, братцы мои, я обомлел.

Лицо на ней — мое. То есть Тюлькино, а нос — тот самый, прямой да тонкий. И взгляд орлиный. И волос густой. Тюлькин — рябой, курносый, а на карточке благородный мужчина, брат-близнец моего идеала. Один в один. Как с одной болванки точеные.

«Он, — говорит Тюлькин и утирает слезу от смеха, — этот нос всему нашему дому вставляет. У Пряхиных такой же на стене висит. И у управдома. Один нос на весь двор. Оптом».

Вышел я от него — свету не рад. Прибрел домой, встал перед своей карточкой и долго на нее глядел. А она на меня — орлино, вдумчиво, с чужим тюлькинским носом.

Снял я ее с гвоздя.

И теперь, братцы, живу так. Карточку убрал в комод, лицом вниз, чтоб не косилась. Гвоздь опять голый. А супруга ничего, помирилась — говорит, и то ладно, зато свой, картошкой, да зато один такой на весь свет. Не оптовый.

Вот и выходит: за идеал я три рубля отдал, а вернули мне — соседа. С моим же носом. Так что вы, граждане, коли пойдете увековечиваться, глядите в оба: как бы вам вместо себя целый дом на стенку не повесить.