Касса взаимопомощи, или Как я родную кассу ото всех уберег

Деньги счет любят. Не я это выдумал — народ выдумал, умные люди; я только подхватил да до блеску довел.

Служил я в конторе «Промсбыт», в отделе снабжения. Оклад девяносто два рубля, стол у самого окна, в окне — водосточная труба да кусок неба величиной с почтовую марку. Жизнь, прямо скажем, без фейерверка. И вот по весне собрание. Постановили завести кассу взаимопомощи: чтоб, значит, у кого прореха в бюджете — тому из общего котла взаймы, по-товарищески, без процента.

Стали выбирать казначея.

И тут весь отдел, как один человек, поворачивается ко мне.

Почему ко мне — до сих пор не знаю. То ли вид у меня положительный, то ли пальто приличное. А скорее всего оттого, что я один на том собрании не курил и в окно не глядел, а сидел прямо, будто уже при должности. Вот меня и выбрали. Единогласно, при одном воздержавшемся — а воздержался я сам, из скромности.

Дали мне жестяную коробку из-под монпансье, тетрадку в клеточку и ключ. Ключ я повесил на шнурок и — под рубаху, к сердцу поближе да ворам недоступнее.

Первым делом завел порядок. Потому что касса без порядка — это не касса, а кошелек нараспашку: нынче дал, завтра забыл, послезавтра ищи-свищи. Я этого не желал. Я желал, чтоб все по форме.

Сочинил бланк. Сам, от руки, в трех видах. «Заявление на выдачу ссуды из средств кассы взаимопомощи отдела снабжения». Графа: сколько. Графа: на какую надобность. Графа: когда вернешь. А внизу — поручитель. Чтоб не один человек просил, а двое за него головой отвечали.

Приходит Семушкин из бухгалтерии. Тихий такой, в нарукавниках.

— Дай, — говорит, — три рубля до получки. Жена именинница, а я пустой.

— Пожалуйста, — говорю. — Заявление заполнил?

— Какое заявление? Три рубля же.

— Три рубля тоже деньги. Деньги, Семушкин, счет любят.

Дал я ему бланк. Он на бланк глядит, как баран на новые ворота. Поручителя, говорю, приведи. Привел Гусева. А Гусев, выясняется, сам в прошлом месяце рубль сорок занимал да не отдал — стало быть, в поручители не годится, репутация подмочена. Веди, говорю, другого.

Пока он другого искал, именины и прошли. Жена отпраздновала без подарка — одним выражением лица. Семушкин с той поры на меня не смотрит. А я что? Я — за порядок.

И пошло у меня дело образцово. То есть не дело, а оборона. Просители идут, а я их — бланком, бланком. Кто бланк заполнит — у того графы не сойдутся. У кого сойдутся — у того поручитель хромой. Через месяц ходить ко мне перестали. Поняли: у этого снегу зимой не выпросишь.

А коробка полнеет. Члены взносы платят исправно, по полтиннику в получку, а назад никто ничего не берет. Лежат денежки, одна к одной, шуршат под крышкой, как живые.

Полюбил я эту коробку. Вечером домой несу — к животу прижимаю. Ночью под подушку кладу. Жена ворчит: ты бы хоть ключ снял, шею перетер. А я не снимаю. Ключ — он казенную совесть олицетворяет.

Под осень прибегает ко мне Нюра из машбюро. Белая вся, губы трясутся.

— Христом-богом, — говорит, — пятнадцать рублей! Мать слегла, доктор нужен, лекарство. Завтра отдам, с получки, вот тебе крест.

Пятнадцать рублей в кассе были. Лежали. Я их через жесть рукой чувствовал.

— Нюра, — говорю, — заполни заявление.

— Да некогда, дядя Петя! Мать помирает!

— Без заявления не имею права. Касса — дело общественное. Нынче тебе без бумажки дам, а завтра всякий без бумажки побежит — и что от кассы останется? Дыра останется.

Поплакала Нюра да и убежала. Заняла, говорят, у коменданта, под какой-то процент, и мать выходила. Обошлось. А ко мне с того дня все машбюро спиной повернулось.

Зато в декабре — ревизия.

Пришел сам Коржиков из месткома, строгий, в очках на шнурке. Открыл я перед ним коробку, выложил тетрадку, ключ с шеи снял — торжественно, будто орден.

Считал он долго. Потом очки снял, протер, снова надел.

— Касса, — говорит, — триста сорок два рубля восемьдесят копеек. Все до копейки сходится. Ни одной растраты. Ни одной невозвращенной ссуды.

— Так точно, — говорю. — Потому что ни одной и выданной.

Коржиков глядит.

— Это как?

— А так, — говорю, и грудь выставил. — За весь год — никому. Ни рубля на сторону. Полный порядок.

И тут Коржиков встал да при всем отделе руку мне пожал.

— Побольше бы, — говорит, — таких казначеев.

Отдел молчал. Нехорошо так молчал, в пол.

А я стою счастливый, коробку к животу жму. И только ночью, уже дома, нащупавши ее под подушкой, вдруг подумал.

Касса-то — взаимопомощи. А кому я за год помог? Семушкину — именины сорвал. Нюре — чуть мать не угробил. Себе — шею шнурком перетер.

Деньги, они счет любят, это верно. Только человека они не считают. Человек у них в графу не влезает.

Вот такая, братцы мои, вышла взаимопомощь.