Казенная пуговица: рассказ в духе раннего Чехова

У коллежского регистратора Пуговкина пропала пуговица. Не какая-нибудь, а казенная, с орлом, третья сверху на форменном виц-мундире, — и пропала она в самый неподходящий, можно сказать, в роковой момент: накануне визита его превосходительства, действительного статского советника Голенищева-Кутузова-Смирнова, приезжавшего ревизовать губернское правление.

Пуговкин обнаружил утрату в шесть часов утра, одеваясь перед зеркалом, и обмер. На месте пуговицы торчали три жалкие ниточки, как усики у таракана, и глядели на него с укоризной.

— Пелагея! — крикнул он не своим голосом. — Пелагея, пуговица!

Прибежала кухарка, заспанная, простоволосая. Искали под кроватью. Искали в передней. Пуговкин самолично, стоя на четвереньках в одном исподнем, обшарил все половицы, залез под комод, вымазался в пыли, чихнул семь раз кряду — и ничего. Пуговица канула. Провалилась сквозь землю, как и подобает казенному имуществу в час нужды.

— Пришей другую! — распорядился он.

— Да где ж другую-то взять, барин? Таких орленых у нас не водится. Обнаковенная разве, костяная...

— Костяную?! — Пуговкин схватился за голову. — Ты в уме? К его превосходительству — с костяной? Да он меня... да меня за костяную пуговицу... — И он не договорил, потому что от одной этой мысли у него под ложечкой сделалось холодно и пусто.

Весь тот день он ходил сам не свой.

На службе он придумал хитрость: садился так, чтобы прореха приходилась к столу, а рукой все время прикрывал грудь, будто у него там сердечная болезнь. Столоначальник Червяков (не тот, который чихнул, а другой, однофамилец) поглядел-поглядел и спрашивает:

— Что это вы, Иван Матвеич, все за сердце держитесь? Уж не влюбились ли на старости лет? Хе-хе.

— Сердце, — соврал Пуговкин и вздохнул так, что бумаги на столе вздрогнули. — Пошаливает.

К вечеру он додумался до отчаянного. Пошел к соседу, портному Шмулевичу, и умолял, чуть не плача, спороть орленую пуговицу со старого, еще дедовского, мундира, что висел у того в закладе. Шмулевич поглядел на просителя поверх очков — тем особенным взглядом, каким смотрят портные и ростовщики, то есть насквозь и с калькуляцией, — и сказал:

— Пуговица есть. Только она не третьего срока, а первого. Орел на ей старый, при покойном государе еще лапки держал этак. Разница.

— Да Бог с ней, с разницей! Давай!

Пришили. Пуговкин лег спать почти счастливым.

А наутро — визит.

Его превосходительство оказался господином тучным, багровым, с сердитыми бровями и одышкой; он ходил вдоль рядов чиновников, выстроившихся, как рекруты, и каждого оглядывал так, будто прикидывал, сколько тот стоит на вес и не переплатило ли за него казначейство. Пуговкин стоял ни жив ни мертв, выпятив грудь, и пуговица — та самая, дедовская, с орлом старого образца — сияла на нем начищенным медным блеском, как звезда Вифлеемская.

И вот тут-то все и вышло.

Его превосходительство поравнялся с Пуговкиным, скользнул глазом по мундиру — и остановился. Брови сдвинулись. Палец, толстый, как сарделька, поднялся и уперся регистратору прямо в грудь.

— Это что? — спросил он тихо, а от тихого его голоса у всех присутствующих похолодело в желудках.

— Пу... пуговица, ваше превосходительство, — пролепетал Пуговкин.

— Вижу, что не картофелина. Отчего у вас орел не по форме? Старого образца орел. У всех новый, а у вас — старый. Вы что же — тайный приверженец прошлого царствования? Фрондер? Смутьян?

— Никак нет! — взвизгнул несчастный. — Верноподданный! По гроб жизни!

— То-то же, что по гроб, — загадочно молвил его превосходительство и, отдуваясь, проследовал дальше.

Пуговкин не помнил, как достоял до конца. В глазах плыло, ноги были ватные, а в голове билась одна-единственная, огромная, как колокол, мысль: пропал. Записали в неблагонадежные. За пуговицу. За медную пуговицу с орлом, у которого лапки не так сложены.

Вечером он не пошел домой. Он сидел в трактире, пил чай — семь стаканов подряд, — и жаловался половому Сидору на судьбу.

— Ты пойми, братец, — говорил он, и глаза у него были мокрые и красные, — ведь из-за чего пропал человек? Из-за пуговицы. Была бы пуговица на месте — стоял бы я себе, как все, и меня бы не заметили. А заметили — и все. И теперь мне ходу нет. Крест на всей карьере. А ведь я двадцать два года, Сидор! Двадцать два года по этой линии...

— Оно конешно, — соглашался Сидор, зевая. — Через мелочь и пропадаем. Еще стаканчик прикажете?

— Тащи, — махнул рукой Пуговкин.

А пуговица — та, первая, казенная, законная, орленая по всей форме, — нашлась через неделю. Пелагея вытрясла ее из отворота хозяйского же сюртука, куда та закатилась и притаилась, подлая, все это время. Нашлась и легла на ладонь — кругленькая, невинная, поблескивая орлом нового образца, у которого лапки сложены как надо.

Пуговкин поглядел на нее долго. Потом положил в жилетный карман, где носят часы, и стал носить с собой — всегда, до самой смерти. И когда его о чем-нибудь спрашивали, он доставал ее, показывал на ладони и говорил со значением:

— Вот. Через нее, матушку, вся жизнь пошла наперекосяк. А ведь пустяк. Медяшка. — И прятал обратно.

Через два года он умер. От чего — доктора не сошлись во мнениях. Но соседи говорили, что от расстройства.