Код, или Как я сватов по картинке угощал

Сын у меня жениться надумал. Дело, братцы мои, житейское, хорошее. Только невеста — из семьи культурной. Отец у нее не то профессор, не то по банковской части. Я так до конца и не разобрал, а спросить постеснялся.

И вот назначили сватовство. По-старинному это дома делается, за столом, под холодец. А будущая сноха и говорит: нет, дескать, Семен Игнатьич, давайте в ресторане. Нейтральная, мол, территория.

В ресторане так в ресторане.

Мне даже лестно сделалось. Покажу, думаю, что и мы не лаптем щи. Костюм достал — тот самый, в котором сына в институт провожал, — почистил, отутюжил. Жена по мне щеткой прошлась, как по коню перед выставкой. «Только, — говорит, — Сеня, ты там не суетись. Сиди барином».

Барином. Легко сказать.

Приходим. Ресторан — не ресторан, а прямо дворец. Свет приглушенный, музыка какая-то без слов, официанты ходят бесшумно, будто на войлоке. Сели. Сваты напротив — он в очках золотых, она вся в брошках, и обои смотрят на меня доброжелательно, но с таким, знаете, интересом. Как на говорящую собаку.

Я и решил: тут-то я себя и покажу.

Жду меню. Ну, книжку эту большую, в коже, где написано, что почем, и я, значит, солидно так поведу пальцем: этого нам, и этого, и вот того. А меню не несут. Официант — молодой, с бородкой аккуратной — подходит, кланяется и пальцем тычет в стол. А на столе картонка стоит, и на картонке — квадратик. Черно-белый, рябой весь, будто курица наследила.

«Меню, — говорит, — по коду. Наведите телефончик».

И упорхнул.

Вот тебе и барин.

Сват, гляжу, уже навел свой телефон, чего-то листает, супруге показывает. И она листает. А я сижу над этой курьей картонкой и думаю: пропал. Совсем пропал Семен Игнатьич. При всем, можно сказать, объединении двух семейств.

Но гордость, братцы мои, — она хуже нужды. Она человека и не туда заведет.

Достаю телефон. Навожу. И — слава те господи — открылось! Картиночки поехали: салаты, мяса, супчики, все в красках, все аппетитное, под каждой — цена и кружочек с плюсиком. Я приободрился. Ага, думаю, соображаю. Нашел стейк — самый, судя по цене, уважаемый, четыре тыщи с лишним. Ну, думаю, для такого дела не жалко. Раз, говорю себе, гулять — так гулять.

И жму на плюсик.

А плюсик, стервец, маленький. Нажалось, вижу, или нет? Не пойму. Экран мелкий, палец у меня, прямо скажем, не пианиста. Жму еще. Тишина. Еще жму. Для верности — еще разок, да покрепче.

Потом уж, для солидности, и остальным «заказал» — сын мне после объяснял, что я там навертел. А я, дурак, сижу довольный. Отложил телефон и говорю сватам этак вальяжно:

— Не беспокойтесь. Все уже. Заказано. Я, знаете, эти штучки быстро освоил.

Сваха аж брошкой блеснула. «Какой вы, — говорит, — Семен Игнатьич, современный».

Современный. Держись, думаю, теперь до конца.

Сидим. Беседуем про молодых, про квартиру, про то, где свадьбу играть. Хорошо сидим, душевно. И тут пошли официанты.

Первый несет стейк. Ставит передо мной. Хорошо, думаю.

За ним — второй. Тоже стейк. Ставит рядом.

Третий — стейк. Четвертый — стейк.

Братцы мои. Восемь.

Восемь стейков, по четыре тыщи каждый, выстроились передо мной в ряд, как солдаты на параде. Дымятся. Пахнут. И вся эта говядина смотрит на меня, а я — на нее. И сваты — тоже. И официант застыл с подносом, не знает, куда девятый ставить.

Тишина за столом сделалась — гуще музыки.

А во мне что-то дернулось, будто рыбу подсекли. Тридцать две тыщи. Одним, можно сказать, пальцем.

И вот тут, братцы мои, гордость моя, которая меня в эту яму и завела, — она же меня из нее и вынесла. На руках.

Встаю. Оправляю пиджак. И говорю — спокойно, будто так и задумано:

— А это, дорогие сваты, у нас обычай такой. Семейный. Гостя мясом встречаем — от души. Чтоб, значит, не считаясь. Кушайте.

Сват очки снял. Протер. Надел обратно. Посмотрел на меня долго.

— Уважаю, — говорит. — Широкий вы человек, Семен Игнатьич. Нынче таких нету.

И взял вилку.

Домой я шел пешком. Троллейбус пожалел — тридцать два рубля показались мне после ужина деньгами серьезными. Жене про восемь стейков рассказывать не стал. Сказал — заказал один, да большой.

А месяц потом, братцы мои, мы с ней картошку ели. Вареную. Без ничего.

Зато — широкий человек. Таких нынче нету.