Кого не приняли пчелы

Пчелы чужого чуют. Это в деревне знает всякий: подойди к улью с чужим потом, со страхом, с перегаром — и получишь. А свой человек пройдет меж рамок с голыми руками, и хоть бы одна ужалила.

Про пасеку Макара Пантелеевича говорили еще чуднее. Меченая, мол. Стоит на краю бурзянского леса, где деды бортничали, и пчелы там особые — сами разбирают, кто пришел. Кого не примут — тому в деревне не жить. Бабки крестились, мужики посмеивались, но мимо пасеки по ночам никто не ходил.

Макар на эти байки только усмехался в бороду. Он держал пчел пятьдесят лет и знал про них правду — тихую, скучную, без всякой мистики. Пчела не судья. Пчела — это термометр, барометр и совесть в одном лице. Она отзывается на запах, на движение, на погоду. И не врет никогда. Врут люди.

В то утро, в конце августа, когда медосбор уже шел на убыль и по утрам с реки тянуло холодком, к нему прибежал Костя. Свояк Гришин, шурин. Задыхался, лицо белое.

— Пантелеич! Там... Гриша... у крайнего улья... мертвый весь!

Гришу нашли за третьим рядом ульев, у самой опушки. Лежал на спине. Весь в укусах — лицо, шея, руки. Аллергик ведь был, Гриша, от одной пчелы раздувался как тесто, вся деревня знала, он и на пасеку-то сроду не совался. А тут — десятки жал.

Костя причитал, бабки, сбежавшиеся от ворот, крестились и шептали: не приняли, засудили, меченая пасека. Приезжий участковый, молодой, записывал: «смерть от анафилактического шока, множественные укусы пчел». Все сходилось. Аллергик пришел на пасеку — зачем, бог весть, — разворошил, пчелы налетели, задохнулся. Несчастный случай.

Все сходилось. Только Макар стоял над телом и чувствовал под ребрами мерзкий холодок.

Потому что пчелы врать не умеют. А тут все было — ложь.

Он присел на корточки. Ткнул пальцем — не в лицо, в укусы.

— Начальник, — сказал он тихо. — Гриша от одного жала раздувался в подушку. А тут их сорок. Где опухоль?

Участковый нахмурился. Кожа вокруг ранок была ровная. Бледные точки, чуть заметные. Ни багровых волдырей, ни отека, ничего.

— Живого ужалят — он вспухнет, покраснеет, тело кровью отзовется, — Макар говорил медленно, как объяснял внукам. — А мертвого жаль сколько хочешь — ему хоть бы что. Кровь не бежит, тело не отвечает. Эти укусы — на мертвого. Гриша уже холодный был, когда его жалили.

Бабки у ворот притихли.

— Теперь смотри сюда. — Макар обвел рукой траву кругом тела. — Ужаленный человек не лежит смирно. Он мечется, катается, рвет на себе, ломает все вокруг. Особенно аллергик, ему воздуху не хватает. А трава тут целая. Ни примята, ни поломана. Роса не сбита. Он сюда не приходил, начальник. Его сюда принесли. Уже мертвого. И положили под улей.

Участковый присел рядом. Молодой, но не дурак — слушал.

— А пчелы-то откуда? Если он мертвый, чего они его облепили?

— Вот. — Макар кивнул. — Это главное. — Он встал, прошел к своему верстаку под навесом. — Дымарь мой. С вечера я его набил гнилушками полный — привычка, чтоб утром не возиться. А сейчас пустой. Зола свежая, еще теплая снизу. Кто-то ночью брал мой дымарь. Усыпить пчел дымом, откинуть холстик, подойти с телом близко. А после — раздавил горсть пчел прямо на Гришином вороте.

— Зачем давить?

Макар наклонился к телу, понюхал воротник рубахи. Поморщился.

— Чуешь? Бананом тянет. Раздавишь пчелу — она пускает такой дух, тревожный, для роя это как набат: «чужой, бей». Мажешь этим мертвеца — и рой кидается на него весь, жалит куда попало. Вот и вышли твои сорок укусов. Не пчелы Гришу засудили. Пчел на него натравили. Мой дымарь, мои пчелы, а рука — чужая.

Участковый выпрямился.

— И чья же рука?

Макар не ответил сразу. Обернулся. Костя стоял чуть поодаль, у ворот, все в той же позе — рукава закатаны, лицо белое. И Макар вдруг увидел то, что видел с самого начала, да не сложил.

— Костя, — сказал он ласково. — Ты чего рукава-то не спустишь? Руки-то у тебя как.

У Кости обе руки были в укусах. И — распухшие. Багровые, вздутые, с волдырями. Настоящие. Живые.

— Меня ж тоже покусали, когда я его нашел, отгонял... — забормотал Костя.

— Покусали, — согласился Макар. — Только тебя-то живого. У тебя руки как караваи вспухли — тело отозвалось, как положено. А у Гриши, покойника, ни одной опухоли. Вот и вся разница между вами двумя. Ты давил пчел голыми руками, чтоб намазать его. Они тебя и достали. А отекать-то мертвый не умеет.

Костя дернулся к калитке. Но за спиной у Макара, у навеса, стояли двое соседей, что пришли на шум. Дальше бежать было некуда — только в лес, на пасеку, к ульям. Туда он не сунулся. Не дурак.

Гришу, как выяснилось после, свалили в его же избе — ударом, в ссоре из-за спорного покоса, из-за клина земли у реки, что после Гриши отходил свояку. Костя и ударил. А после — целую ночь придумывал, как обставить, чтоб вышло: сам виноват, аллергик, полез не туда. Ночью притащил тело на пасеку. Взял дымарь. Раздавил пчел. Все рассчитал.

Одного не учел: что мертвое тело не краснеет. Что живое отзывается на жало, а мертвое молчит. И что старик, который полвека слушает пчел, разницу услышит с первого взгляда.

— А деревенские-то что теперь скажут, — вздохнул участковый, закрывая планшет. — Про меченую пасеку, про суд пчелиный.

Макар пожал плечами. Взял пустой дымарь, повертел в руках, снова набил гнилушками — привычка.

— Пусть говорят. Бабкам без сказки скучно. — Он чиркнул, раздул, пустил струйку дыма над ульями, и гул вокруг сразу стал ровнее, добрее. — Только пчелы никого не судят, начальник. Они на запах идут, а не на грех. Не они ошиблись. Человек ошибся. Пчелы — они правду говорят. Всегда. Надо только уметь слушать.