Колокол ушедшего погоста

На дне водохранилища, там, где раньше стоял Крутой Яр, до сих пор торчит колокольня.

Целая. Кирпичная. По самую маковку в воде — верхушку в сухое лето видать, черный крест над серой гладью, будто утопленник руку тянет. Село затопили при большой стройке, людей свезли, а храм рушить не стали — денег пожалели, взорвать поленились, вода сама возьмет. Вода и взяла. Только колокольня стоит. Упрямая.

И вот про нее говорили.

Говорили: перед смертью колокол там звонит. Сам. На глубине. Никто веревки не тянет, а он гудит — глухо, из-под воды, будто земля стонет. Услышал ночью благовест с озера — жди, кого-нибудь недосчитаешься.

Бабьи сказки, конечно.

Николай в них не верил. Водолаз с двадцатилетним стажем, он под воду лазил столько, что чертей должен был перевидать всех, а не видел ни одного. Под водой нет чертей. Под водой есть ил, коряги, холод и твоя собственная башка, которая с непривычки такого наплетет — держись. Вот и весь мистицизм.

Осень восемьдесят пятого. Водохранилище лежало свинцовое, тяжелое. Дожди.

Пропал Гриша Сомов — рыбнадзоровский инспектор, мужик въедливый, всех местных браконьеров знал по имени. Лодку его нашли у той самой колокольни — пустую, качается. А Гриши нет.

И в деревне зашептали: колокол-то звонил. Позапрошлой ночью. Тетка Дарья слыхала, и паромщик слыхал. Гудел с озера. Вот и накликал.

Милиция записала: утонул. Ну а что. Лодка пустая, вода холодная, мужик, может, выпил, перегнулся, зачерпнул воды. Ищи потом по всему водохранилищу.

А Николая вызвали — обследовать дно у колокольни. Вдруг тело зацепилось.

Он ушел под воду в свинцовых ботах, в медном шлеме, по сигнальному концу, который травил ему сверху напарник Витек. Внизу — сумрак, зеленая муть, и в этой мути вырастает стена колокольни, обросшая ракушкой и водорослями, как борода утопленника. Красиво и жутко. Он к красоте привык, к жути тоже.

Он осматривал основание. И вот тут — загудело.

Низко. Долго. Металл по металлу — тяжелый, ноющий звук, от которого в шлеме зазвенело и по спине пробежал озноб.

Колокол.

Николай замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он стоял, обняв склизкий кирпич, и слушал, как под водой, в мертвом храме, гудит бронза — сама по себе, как в сказках тетки Дарьи.

Стоп, сказал он себе. Дыши. Думай.

Он полез выше, к пролету звонницы, где на прогнившей балке еще висел старый колокол — позеленевший, огромный. И он его тронул. И понял.

По краю колокола шли свежие пропилы. Ножовкой по металлу. Кто-то пилил бронзу — по частям, тайком. Колокольная бронза дорогая, ее на цветмет берут, за такую в те годы платили щедро, и без вопросов. А чтобы отпилить кусок и поднять — нужна лебедка, трос, лодка. И трос, задевая балку и старый колокол, гудел на все водохранилище. Вот тебе и благовест перед смертью. Кто-то ночами пилил колокол, а звук по воде разносился на версту.

Значит, «звонил» не колокол. Звонил тот, кто его крал.

Николай ощупал балку — и нашел. Обрывок веревки, зацепившийся за крюк. Просмоленная, толстая, а на конце — жирная от солидола. Такой веревкой вяжут паром. Такой солидол — на пароме, у паромщика Ефима, что перевозит через рукав. Ефим. Тихий, услужливый Ефим, который «слыхал колокол» громче всех и всем про примету рассказывал — чтобы, значит, никто ночами на озеро не совался и не мешал ему пилить.

А Гриша Сомов, инспектор, сунулся. Заметил, наверное, лодку у колокольни ночью. Приплыл проверить. И нашел — что искал. Только назад не вернулся.

Николай дернул сигнальный конец — три раза, «поднимайте». И тут — конец обвис. Не натянулся. Не потянули.

Наверху что-то было не так.

Он задрал голову — сквозь муть, к серебристому потолку воды. И увидел тень лодки над собой. И вторую тень — руку, что перегнулась через борт и делала что-то с его шлангом. С его воздухом.

Витек, напарник, наверху был один. И к нему, значит, кто-то подошел.

В шлеме воздух вдруг стал гуще, труднее. Еще вдох. Еще.

Николай не запаниковал — паника под водой убивает вернее ножа. Он сделал единственное, что мог: не стал ждать, пока перекроют совсем, а пошел наверх сам, по сигнальному концу, перебирая руками, стравливая давление, как учили, — медленно, чтобы не разорвало, но так медленно, что казалось — вечность. Свинцовые боты он сбросил. Грудь горела. Свет наверху рос.

Он вынырнул у самой лодки — и первое, что увидел, был Ефим с ножом, склонившийся над связанным Витьком, и лицо у Ефима стало такое, будто из воды поднялся не водолаз, а сам утопленный погост, все его мертвецы разом.

Дальше вышло быстро и некрасиво. Николай в медном шлеме, тяжелый, злой и очень желавший дышать, перевалился через борт и придавил Ефима всей своей мокрой массой, и они возились на дне лодки, и Витек, хоть и связанный, катался под ногами и мешал Ефиму, и в конце концов подоспел моторный катер с того берега — тетка Дарья, дай ей бог здоровья, увидала с крыльца возню на воде и подняла деревню.

Гришу Сомова нашли через день. Ефим его притопил у самой колокольни, привязав к отпиленному куску колокола — думал, вода спрячет. Вода почти спрятала.

Потом, на берегу, укутанный в чужой ватник, Николай пил чай из термоса и смотрел на серую гладь, где торчал черный крест.

— Слышь, а колокол-то, — сказал ему Витек. — Правда, что ль, звонил? Перед смертью?

— Правда, — сказал Николай. — Трос по бронзе. Ефим пилил — вот и звон. Каждый раз, как он на дело шел, гудело. А наутро кого-то нет.

— Так это ж выходит, примета-то верная.

Николай подул на чай.

— Верная, — согласился он. — Только звонит не колокол, Витек. Звонит тот, кто идет убивать. Всегда так. Люди слышат бронзу и думают на бога. А это просто человек с ножовкой. Человек, он пострашнее любого утопленника будет. У утопленника хоть корысти нет.

Крест над водой темнел.

К ночи снова затянуло дождем, и водохранилище молчало — теперь ему незачем было звонить.