Лишний на карусели
Детей я считаю лучше, чем кассирша — копейки.
Двадцать два года при каруселях, и привычка въелась под кожу. Посадил — пересчитал. Круг отмотал — пересчитал опять. Сколько карапузов влезло на деревянных коней, столько и должно слезть. Сходится — значит, день прошел правильно. Самый лучший мой день — тот, про который к вечеру нечего рассказать.
Свердловск осенью пахнет мокрым тополем и угольным дымком из труб.
Парк наш — имени Маяковского, у самой Исети, там вода по утрам стоит черная и гладкая, будто смола. От чугунных ворот к карусели ведет аллея, засыпанная палым листом; дворники жгут этот лист в железных бочках, и дым ползет низко, цепляется за кусты, за ограду, за штанины. За каруселью — качели-лодочки, тир с гнутым ружьишком, а дальше, книзу, начинается лесопарк. Уктусский склон. Куда фонарь не достает.
Туда я ребятню не пускаю.
Там темно так, как бывает только за городом. Не серая городская темнота, разбавленная окнами да трамваями, — а настоящая, плотная, в которой звук вязнет, как муха в варенье. Крикнешь — и крик не долетит.
Громкоговоритель на столбе хрипит с открытия до закрытия. Одна пластинка, затертая до белизны.
«Утомленное солнце нежно с морем прощалось...»
Я эту песню теперь во сне слышу. «...в этот час ты призналась, что нет любви». Тягучая, будто кто-то медленно тянет из тебя жилу и наматывает на палец. Детям-то что — они визжат, им солнце, им кони, им карета. А мне под этот мотив считать удобно: раз, два, три — пятеро на лошадках, двое в карете. Семеро.
Семеро. Запомните это число.
Парень тот появился в сентябре. Лет шестнадцать, не больше. Кепка набок, пальтишко с чужого плеча, лицо тихое, вежливое — из тех, кому бабки на лавочке суют пирожок, не спрося. Он не катался. Он стоял у ограды и смотрел, как катаются другие. Долго стоял. Я бы и не приметил — мало ли их, зевак, — да он все монпансье из кулечка грыз и мелким улыбался. По одному. Выберет глазами самого карапузистого, у которого мамка отвернулась к подружке, и — улыбнется.
Раз подошел ко мне. Огоньку, говорит, не найдется? Сам не курит, видно сразу. Просто поговорить хотел. Голос ласковый, чуть шепелявит. Спросил, во сколько я закрываюсь и кто детишек домой разбирает, если мамка припозднится.
Я что-то буркнул. Не люблю таких разговоров.
В тот четверг моросило, народу — кот наплакал. Я посадил шестерых. Головой ручаюсь — шестерых: двух сестричек в одинаковых беретах, толстого мальчонку, что ревел и не хотел, и еще троих. Шесть.
Крутанул. «Утомленное солнце...» Круг.
Остановил — слезло семь.
Семеро. Мальчик лишний. Года три, в синем драповом пальтишке, в вязаной шапке с помпоном, стоит, держится за гриву деревянного коня и на меня глядит снизу вверх, спокойно так, будто всегда тут был.
У меня под ребрами холодок завозился. Мерзкий такой, живой.
Я его не сажал. Богом клянусь, не сажал. Сосчитал еще раз — все равно семь. Спрашиваю: ты чей, малец? Где мамка? А он молчит, сопит, помпон мокрый. И тут за оградой — тот. Парень в кепке. Стоит, монпансье не грызет уже, рукой машет мальцу: иди, мол, иди сюда, у меня еще есть.
И мальчонка руку от гривы отлепил. И пошел.
Стоп.
Я через барьер — а карусель-то еще крутится, кони эти деревянные меня по плечу, по спине, я запутался в цепях, в юбке брезентовой, пока выбрался — а их уже двое спинами ко мне, у кромки, где аллея ныряет вниз, в лесопарк. Парень мальца за руку держит. И ведет. Не тащит — ведет, ласково, наклонившись, что-то на ухо шепчет. Помпон подпрыгивает.
Я заорал. Что заорал — не помню. Что-то вроде «стой» и чего похуже.
Парень обернулся. И улыбнулся мне. Вот этой самой тихой, вежливой улыбкой — через весь мокрый парк, через дым от бочек, под «утомленное солнце». А потом они шагнули в темноту. Двое. Туда, вниз, где склон, где звук вязнет.
Я бежал. Старый я уже бежать, но бежал. Листья скользкие, корни, темнота эта деревенская, плотная, навалилась сразу за третьим деревом — хоть глаз коли. Я орал в нее, в эту черноту. Эхо не шло. Крик падал под ноги и гас.
Нашел я только шапку. Синюю, с помпоном. Мокрую. На ней монпансье прилипло, красненькое, круглое. Сосал, видать.
Мальца не было. И парня не было. И следов на мягкой земле — будто и не ступал никто.
Милиция приехала к ночи. Ходили с фонарями по склону, Исеть баграми цепляли. Записали меня: гражданин такой-то, сторож аттракционов. Молодой лейтенантик все допытывался — а не померещилось ли, батя, ты не выпимши? Шестеро, говорю, село, семеро слезло. Он карандаш грызет: так не бывает. Бывает, говорю.
За ту осень их тут, по дворам да паркам, пропало четверо. Все мелкие — два, три годика, кто и говорить-то толком не умел. Уводили за руку. Ласково. Из самого людного места — и сразу в никуда, в ту густую, за городом, темноту. Милиция искала взрослого, матерого, с усами. А я им про парнишку в кепке. Над парнишкой смеялись.
Зимой кого-то взяли. Шептались, что молоденького совсем, что из нашего же города, из соседей, — приличный с виду, мать нахвалиться не могла. Мне не сказали. Мне теперь не говорят ничего.
Я по-прежнему при каруселях. Куда мне деться.
Только считаю я теперь иначе. Не сколько село — а сколько должно слезть. И когда «утомленное солнце» заводит свою жилу, а круг останавливается, я смотрю первым делом не на мамок, а на ограду. Нет ли там лишнего. Того, кто стоит и грызет монпансье. И улыбается самому маленькому.
Потому что считать я умею. А вот отобрать назад — не научился.
Paste this code into your website HTML to embed this content.