Лицо, или Как я сам себе усы обратно отращивал

Вот говорят: плати лицом — оно и удобно, и культурно, и кошелька с собой таскать не надо. Улыбнулся машине, она тебя признала — и ступай себе, гражданин, с колбасой, налегке. Врут, братцы мои. Я через собственное лицо, которое сорок лет при мне безотказно служило, месяц ходил в магазин с наличными, как при царе Горохе. А под конец и усы себе назад отращивал. Чтоб самого себя, извиняюсь, доказать.

А началось все с внука.

Валерка у меня парень передовой. Весь в наушниках, весь в приложениях, глядит на меня той жалостью, с какой молодые глядят на нас за то, что мы как-то без всего этого дожили и не померли. «Дед, — говорит, — ну что ты с кошельком, как музейный экспонат. Хочешь — настрою тебе оплату по лицу? Подходишь к терминалу, он тебя узнает — и деньги сами. Красота».

Красота. Меня, братцы, аж под ложечкой сладко кольнуло. Чтоб машина меня в лицо знала, как участковый. Чтоб я вошел — а мне: «Здравствуйте, Петр Кузьмич». Это ж не жизнь, а полное признание заслуг.

Пошли мы в магазин «Свежесть», что у меня под окнами. Валерка тыкал в стеклянную морду терминала минут десять, велел мне смотреть в кружочек, не моргать и — главное — не хмуриться. А я как раз хмурюсь, когда стараюсь не хмуриться. Такая уж у меня, извиняюсь, натура. Но кое-как настроили. Машина мигнула зеленым, будто подмигнула: принят, дескать, гражданин, в культурные люди.

И пошло у меня хорошо. С неделю.

Подхожу к кассе, набираю чего надо — «Докторской» триста граммов, батон, творожку, — становлюсь перед камерой, приосаниваюсь. А она мне ласково: «Здравствуйте, Петр Кузьмич!» И деньги сами. Я аж соседке по подъезду, Клавдии Ивановне, при всех однажды бросил: «А я, Клавдия Ивановна, нынче лицом расплачиваюсь. По физиономии». И ушел. Гордо. Как барин, у которого в лице капитал.

А тут возьми и попутай меня.

Сел я, значит, в субботу бриться. И тот же Валерка возьми да скажи: «Дед, сбрей ты эти усы. Старят. Сейчас так никто не ходит». Усы у меня — сорок лет. Я с ними, можно сказать, на свет глядел. Но обидно стало: неужто и вправду старят? Взял да и снес. Начисто. Гляжу в зеркало — а из зеркала на меня чужой пенсионер смотрит. Голый какой-то. Без имущества.

Ну да ладно. Иду в «Свежесть». Творожку. Становлюсь перед камерой — приосанился по привычке. А она молчит. Мигает красным и пишет: «Лицо не распознано. Попробуйте еще раз».

Я еще раз. Улыбаюсь ей, подлюке. Не хмурюсь через силу. А она: «Лицо не распознано».

— Да ты что, — говорю, — ослепла? Я это. Петр Кузьмич. Ты ж меня неделю знала.

Молчит. Стеклянная морда, и в ней я, безусый, отражаюсь — сам себе незнакомый.

Очередь сзади заворочалась. Кассирша, девица молодая, брови подняла:

— Мужчина, ну не узнает вас система. Значит, не вы.

— Как это не я?! — Я, братцы, аж задохнулся. — Я тут стою! Живой! Вот он весь я, до пуговицы! А железка твоя говорит — не я? Так кто ж я тогда, по-твоему?

— Гражданин, — говорит, — не задерживайте. Наличными платите.

Вот тут-то меня и подкосило. Стою я в магазине под окнами собственной квартиры, а мне казенная тумба в лицо заявляет, что я — не я. И ведь не поспоришь. У нее в памяти я с усами записан. А усов нету. Значит, по ее машинному соображению, того Петра Кузьмича на свете больше и нету, а есть какой-то самозванец с творожком.

Заплатил я наличными. Как в старину. Позор.

А дальше — слушайте, братцы, тут самое-то и есть.

Через день заглядываю я в приложение — Валерка научил, где деньги проверять. Гляжу: со счета моего в среду списано на четыреста восемьдесят рублей. В той же «Свежести». А я в среду туда и не заходил вовсе! Пиво какое-то, чипсы, семечки — я отродясь этой дряни не беру.

Бегу в магазин. Кассирша та же.

— Как же так, — кричу, — с меня, с Петра Кузьмича, за чужое пиво содрали, а меня самого не признаете!

Подняли записи. И что вы думаете. Стоял у них в среду перед камерой мужчина — усатый, солидный, лет моих. И машина, дура электрическая, обрадовалась усам и говорит ему: «Здравствуйте, Петр Кузьмич!» И его пиво — на мой счет. Он и рад: платит, дескать, лицом, культурный человек. А лицо-то мое оказалось. Верней, усы мои. Усы, братцы, у нас с ним на одну колодку.

Нашелся и мужчина — Никанор Савельевич, из шестого подъезда. Пиво вернул, извинялся, за руку тряс. Хороший, в общем, человек, только усатый некстати.

А я с того дня усы отращиваю. Обратно. Чтоб машина меня признала за меня же. Хожу теперь по улице колючий, как еж, гляжу в зеркало на эту поросль и жду: ну когда ж ты, наконец, дорастешь до Петра Кузьмича.

Вот и весь прогресс, братцы мои. Раньше человек усы отпускал для солидности да для форсу. А я — чтоб доказать одной стеклянной тумбе, что я на свете имеюсь. И, доложу вам, доказываю. Волосок за волоском. Пока борода не признает во мне хозяина.