Лицо напрокат

Виталия Сорокина уволили аккуратно, по-человечески. С тортом, с речью и с формулировкой «оптимизация штата». Пятьдесят четыре года, бухгалтер первой категории, стаж — как приговор. В Самаре таких, как он, на бирже стояло человек триста, и все с тортами.

Объявление он нашел ночью. Между «кредит без справок» и «работа на дому без вложений». «Сдай свое лицо в аренду. Пассивный доход. Оплата за каждый показ. Возраст 45+ приветствуется».

Сдают квартиры. Сдают гаражи. А теперь, выходит, и лицо.

Он долго не мог понять механику, хотя перечитал трижды — а считать он умел, всю жизнь считал. Компания называлась «Витрина». Они брали твое лицо — сканировали в офисе на улице Победы, полчаса, круг света, «моргните, улыбнитесь, теперь серьезно» — и лицензировали его. Дальше твоя физиономия жила своей жизнью. На экранах курьерских тележек, что развозят посылки по дворам. В окошках видеоподдержки банков — вместо живого оператора говорящая голова. На панелях в аптеках, в поликлиниках, у банкоматов. Везде, где бизнесу нужно человеческое лицо, но не нужен человек.

Людям, объясняли в договоре, приятнее иметь дело с лицом пожилого мужчины. Оно вызывает, цитата, «доверие и ассоциацию с надежностью». Молодым не верят. А вот такому, как Виталий, — усталому, честному, с мешками под глазами и залысиной — верят сразу.

Платили копейки за показ. Но показов были тысячи.

Он подписал. А что было делать. Долг за коммуналку рос, как сорняк, дочь Лена не звонила уже год — с той самой ссоры, когда он в сердцах сказал ей то, чего говорить не следовало, и она ответила тем же, и оба замолчали навсегда.

Первый раз он увидел себя через неделю. У «Пятерочки».

Курьерская тележка ехала по двору, пищала, объезжала лужу. А на ее экранчике — он. Виталий Сорокин. Улыбался прохожим, кивал, говорил бодрым голосом (не своим, голос был чужой, синтетический, но лицо — его): «Ваша посылка уже спешит к вам! Хорошего дня!»

Он стоял с пакетом кефира и смотрел на себя. На то, как он, оказывается, умеет улыбаться. Так он не улыбался, наверное, с молодости. А эта тележечная версия его — умела. Она была добрая. Она желала людям хорошего дня и, кажется, искренне.

Бабка какая-то потрепала тележку по экрану, по его щеке то есть:

— Ишь, приятный какой мужичок.

Виталий отвернулся и пошел. В груди было мутно, тесно.

Дальше — больше. Его лицо расползлось по городу, как масло по сковородке. Он здоровался с людьми из банкоматов. Он объяснял старушкам в аптеке, как принимать таблетки, — терпеливо, ласково, никогда не раздражаясь. Он в видеоокошке банка успокаивал плачущую женщину, у которой заблокировали карту: «Не волнуйтесь, сейчас все решим, я с вами».

Я с вами. Он никогда в жизни никому этого не говорил. А лицо его — говорило. По сто раз на дню.

И вот что было обиднее всего: лицо-то любили.

Люди улыбались ему в ответ. Благодарили. Один раз он видел, как мужик у аптечной панели сказал экрану «спасибо, отец» и ушел повеселевший. Экранный Виталий помог ему. А настоящий Виталий стоял в трех метрах, невидимый, никакой, с просроченным проездным, и никто не сказал ему «отец».

Его лицо жило лучше, чем он. Вот в чем была штука. Он сдал в аренду свою лучшую версию — ту, которой в нем самом никогда толком и не было, — и она пошла работать, помогать, утешать. А ему оставили оболочку. Плательщика по счетам.

В конце марта пришло сообщение. От Лены.

Первое за год.

Он смотрел на ее имя на экране минуты две, боясь открыть. Открыл.

«Пап. Я тебя сегодня видела. В аптеке на Ново-Садовой, там на экране. Ты помогал бабушке лекарство выбрать, так спокойно, так по-доброму. Я аж встала и смотрела. Пап, ты... изменился, да? Ты нашел себя? Я так рада за тебя. Я все думала, ты один там, злишься. А ты вон какой стал. Можно я приеду? Хочу тебя обнять».

Виталий сидел в своей однушке, где не убрано, где кефир скисает, где он один и злится, — именно такой, каким она его боялась. И читал, что он изменился. Что он нашел себя. Что он теперь добрый.

Пальцы зависли над клавиатурой.

Надо было написать правду. «Ленка, это не я. Это лицо. Я его сдал в аренду за копейки, потому что жрать нечего. Тот добрый мужик из аптеки — фикция, реклама, я к нему отношения не имею. Я все тот же. Я не менялся».

Честно было бы так.

Он стер. Начал заново. Стер опять.

Потому что вот какая закавыка. А что, если это единственный способ? Что, если он не может стать тем человеком из аптеки сам, изнутри, — слишком стар, слишком заскоруз, — но может стать им снаружи? Дорасти до собственного лица. Догнать эту улыбку, которую сам же и продал.

Он написал: «Приезжай, дочь. Очень жду».

Она приехала в субботу. С порога — обняла. Крепко, как в детстве, уткнулась ему в плечо, и он почувствовал, что она плачет.

— Пап, ты правда изменился, — сказала она в куртку. — Я вижу. У тебя лицо другое стало. Доброе.

И Виталий Сорокин, пятидесяти четырех лет, бухгалтер без работы, должник, — стоял, обнимал дочь и думал, что лицо-то у него как раз одно. То самое. Которое сейчас, наверное, в эту самую минуту где-то в городе желает незнакомым людям хорошего дня.

Пусть желает.

А он подержит дочь. И постарается. Честное слово, постарается — быть тем, кого она обнимает.

Договор, он помнил, был бессрочный и неисключительный. Лицо свое он не вернет уже никогда. Оно теперь общее, тиражное, чужое.

Смешно. Он его продал — а оно взяло и вернуло ему дочь.

По-честному вернуло. По всем пунктам договора.