Лотос, или Как я на первом занятии в позу вошел, а обратно не сумел

Записала меня жена на йогу — не спросясь. Пришла с работы, кинула на стол чек и говорит: «Все, Аркадий, я тебя записала. Две тысячи четыреста, пробное занятие, коврик в подарок. Хватит киснуть».

Киснуть.

Я, между прочим, не киснул. Я в свои пятьдесят два спокойно доходил до пункта выдачи и обратно, а по четвергам даже выносил мусор — с достоинством, не роняя. Но жене разве докажешь. У нее в телефоне уже открыт был этот их «Дом гармонии» на первом этаже нашего же дома, между барбершопом и точкой, где чинят самокаты.

Пошел. Из любопытства. Человек я кабинетный: спина у меня — вопросительный знак, а колени в последний раз добросовестно сгибались, кажется, еще при старой квартире.

Встретила меня девушка. Тоненькая, вся какая-то отглаженная, в лосинах цвета утренней тоски. «Меня зовут Веда, — говорит. — А вас?»

— Аркадий Петрович.

— Просто Аркадий, — поправила она нежно, но твердо, как поправляют ребенка, который тянется к розетке. — У нас тут без отчеств. Мы тут все — потоки.

Потоки так потоки. Разулся. Коврик мне выдали обещанный, в подарок, — тонюсенький, будто из него уже кто-то всю гармонию выжал. Легли. То есть они легли красиво, а я — как мешок с картошкой, который уронили и не стали поднимать.

Народ собрался разный. Впереди — две дамы бухгалтерского вида, гнулись так, что завидно и страшно. Рядом парень в наушниках, весь в тату, дышал так значительно, будто за это дыхание ему шел стаж. А позади сопел еще один такой же новобранец, как я, — Геннадий, я потом узнал. Мы с ним переглянулись как два военнопленных.

— Входим в лотос, — пропела Веда.

Входим. Легко сказать. Я взял правую ногу двумя руками, как берут упирающегося кота, и уложил на левое бедро. Потом полез за левой.

И вот тут, братцы, что-то щелкнуло.

Не больно. Просто — щелк. Как будто внутри меня повернули ключ и вынули. Ноги мои переплелись, сцепились, узнали друг друга после долгой разлуки и обниматься больше не пожелали расставаться. Сижу. Прямой, как памятник самому себе. Лотос.

— Замечательно! — обрадовалась Веда, проплывая мимо. — Аркадий, у вас чудесная раскрытость таза!

Чудесная раскрытость таза. Я эту фразу теперь до гроба не забуду.

— Веда, — говорю я тихо и вежливо, потому что при чужих людях кричать неловко, — а как из этого... выходить?

— А вы не выходите. Побудьте. Прочувствуйте.

Я прочувствовал. Через минуту нога начала неметь. Через две — я перестал понимать, где заканчиваюсь я и начинается коврик. А занятие, между прочим, только раскачивалось. Впереди было еще пятьдесят минут какой-то «шавасаны», о которой я даже думать боялся.

— Веда, — повторяю уже с ноткой, — у меня, кажется, ноги приросли.

— Это блок раскрывается, — кивнула она уважительно. — У вас копился. Годами.

Годами. Может, и годами. Но раскрываться этот блок желал строго в одну сторону — внутрь себя, унося меня следом.

К десятой минуте я предпринял попытку освободиться сам. Тихонько, с достоинством, как отступают воспитанные люди. Качнулся вправо — ноги держат. Качнулся влево — ноги держат крепче. Я в этом лотосе сидел, как заклепанный. Сидел и улыбался публике, чтобы никто не догадался, что человек, собственно, попал в плен к собственным конечностям в помещении между барбершопом и ремонтом самокатов.

— Гена, — шепчу назад. — Гена, толкни меня. Слегка.

Гена, добрая душа, толкнул. Я качнулся, ноги мои устояли, а я всем корпусом ушел лицом в коврик и остался лежать в лотосе — но уже горизонтально. Как опрокинутая табуретка. Или, вернее, как памятник, который решили наконец снести, да раздумали на полпути.

— Новая асана? — испугалась одна из бухгалтерш.

— Это спонтанное, — успокоила Веда, и лицо ее впервые за вечер дрогнуло. — Аркадий импровизирует.

Аркадий не импровизировал. Аркадий лежал щекой на подаренном коврике, смотрел в потолок и думал одну простую думу: вот так, наверное, и остаются. Навсегда. Найдут через неделю — сложенного вчетверо, с чудесной раскрытостью таза, и понесут хоронить, не разгибая, в квадратном гробу.

Вытаскивали меня втроем. Веда, Гена и парень с тату — он снял один наушник, и это было, я вам скажу, знаком высшего доверия. Тянули за ноги в разные стороны, как репку. Что-то опять щелкнуло — и ноги, наигравшись, отпустили. Кровь хлынула обратно, я взвыл нежно и протяжно, и весь «поток» посмотрел на меня с глубоким уважением. Будто я не из плена вышел, а достиг просветления.

— Вот! — торжествующе сказала Веда. — Вот оно! Вы отпустили! Это и есть йога.

Дома жена спросила, как прошло.

— Раскрылся, — говорю. — Целиком.

И записался на следующее. Абонемент, восемь занятий, четырнадцать тысяч двести. Не потому, что понравилось. А потому, братцы, что мужчина, единожды побывавший в плену у собственных ног, обязан хотя бы научиться из него выходить своими силами. Из принципа. А принцип, доложу я вам, штука дорогая — четырнадцать тысяч двести, и коврик уже, между прочим, без подарка.