Ля на четверть ниже

Настраиваю пианино в Минске двадцать девять лет. С собой — камертон, ключ-«молоточек» и сумка, в которой все звенит, даже когда ничего не звенит. Клиенты разные: от консерваторских до тех, кто держит инструмент ради салфетки с вазочкой наверху.

Эльвира Станиславовна с Каменной Горки позвонила в четверг. Пианино «Беларусь», семьдесят четвертый год, лак облез, пыли в два слоя. Сорок лет, сказала она, в нем живет музыка, и вот теперь что-то с ней не так.

Я пришел, открыл крышку, послушал. Строй уехал, но не катастрофически; тут полтона, там четверть — дело житейское. Работал часа три. Ля камертона — четыреста сорок герц, эталон, все честно, все по науке. Закончил, сыграл гамму, аккорд, кусочек Шопена, чтобы совесть была спокойна. Звучало — хоть в филармонию.

Эльвира Станиславовна стояла в дверях, сложив руки на животе. Слушала. Потом подошла, нажала одну клавишу, другую.
— Фальшивит, — сказала.
— Эльвира Станиславовна, это эталон.
— Эталон. Знаю. Только мой Стасик пел на четверть тона ниже.

Я решил, что не расслышал.

— Он очень любил петь, — продолжала она. — «Эхо любви», «Журавли». Голоса никакого, слуха еще меньше. Но пел. А я аккомпанировала. И все сорок лет пианино подстраивали под него. Аркадий Моисеевич, ваш предшественник, золотой был человек, приходил раз в полгода и ставил чуть пониже. Говорил: инструмент должен любить хозяина.

Чуть пониже. Тридцать центов, если по-нашему. Двадцать девять лет стажа, красный диплом училища — и вот такое. Я стоял над раскрытым нутром «Беларуси», как врач, которому предложили лечить здорового. Совесть — одно, а ключ в руке — другое.

Сел и спустил весь строй. Медленно, струна за струной, с ощущением, что подделываю документы.

Эльвира Станиславовна опустилась на стул, взяла первые аккорды «Журавлей». Звучало — как бы это сказать — немного устало и очень по-домашнему. Как тапки.

— Вот, — сказала она. — Теперь слышите? Сейчас он вступит.

Я прислушался. Сам не знаю зачем.

Он, разумеется, не вступил. Но в комнате образовалось место, куда он мог бы вступить, — и место было ровно по размеру. Я тихо собрал сумку и вышел, чтобы не перебить.

Взял шестьдесят рублей, как за обычную настройку. Хотя настраивал я в тот день, строго говоря, не пианино.