Мой фотограф с Каскада в Ереване

В Ереване камень розовый. Весь город — туф, вулканический, теплый на ощупь даже ночью, а на закате он загорается так, будто внутри каждой стены тлеет уголь.

Меня зовут Вера. Я приехала сюда из Ростова три года назад — на месяц. Осталась. Так бывает: город берет тебя за руку и не отпускает.

Я леплю керамику. Чашки, тарелки, всякую мелочь с гранатами и армянским орнаментом — продаю на Вернисаже, том самом рынке под открытым небом у площади Республики, где по выходным разложено все на свете: старые ковры, серебро, дудуки, ноты, чей-то дедушкин фотоаппарат.

Вот с фотоаппарата все и началось.

Один конверт. Плотная бумага, без обратного адреса. Кто-то сунул его под дверь моей мастерской на Абовяна — узкой, в полуподвале, где пахнет глиной и сыростью.

Внутри — фотографии.

Я.

Сотня меня.

Вот я поднимаюсь по Каскаду, огромной лестнице, что взбирается по склону к монументу, — щурюсь от солнца, не знаю, что меня снимают. Вот я у Матенадарана, хранилища древних рукописей, глажу бронзового Месропа Маштоца по ноге, на удачу. Вот я вечером на площади Республики, а сзади — поющие фонтаны, вода в подсветке, красная, синяя, и я смеюсь чему-то. Одна. Думала, что одна.

Вот я покупаю гату у старушки на углу Сарьяна.

Вот я сплю у окна. У окна. Своего.

Вот тут меня и накрыло по-настоящему.

Последняя фотография была странной. Я стою на верхней площадке Каскада, у самого парапета, смотрю на город — на Арарат вдали, огромный, снежный, ненастоящий, как нарисованный на небе. А за спиной у меня, в нескольких шагах, — фигура. Мужчина. Размытый, темный. Подходит.

Кто-то снял человека, который подходил ко мне сзади. Значит, снимал третий?

Или снимал он сам — на вытянутой руке, на длинной выдержке, чтобы показать: я был так близко. Я мог. Но не стал.

В ту ночь Ереван шумел за окном — город тут не спит, машины, музыка из кафе на Пушкина, кто-то поет во дворе. А я сидела в темноте, разложив снимки на полу, и меня трясло. Мерзкий холодок под ребрами, руки как чужие.

И при этом — не могу объяснить — я смотрела на эти кадры и видела не слежку.

Я видела, как кто-то смотрит на меня. По-настоящему. Так, как на меня не смотрел никто и никогда. С этим вниманием, от которого ты вдруг становишься видимой.

Страшно. И сладко. Вперемешку.

Я пошла на Вернисаж на следующий день. Не могла не пойти — там мой прилавок, моя жизнь. И весь день ловила себя на том, что вглядываюсь в лица. В каждого с камерой. А их тут море — туристы, местные, парни с длинными объективами.

Он подошел под вечер, когда я собирала товар.

— Вам понравились фотографии?

Голос спокойный. Низкий. Я обернулась — и первое, что подумала: он совсем не похож на маньяка. А на кого похож маньяк, а, Вера? Вот именно.

Молодой. Может, тридцать. Худой, с тем усталым, темным лицом, которое здесь на каждом втором — армянин, но говорил по-русски чисто. В руках — старая пленочная камера. Та самая. Дедушкина, с Вернисажа. Я вспомнила: он покупал ее у соседнего прилавка полгода назад. Я тогда еще подумала — какие красивые у него руки.

— Вы понимаете, что это преступление, — сказала я. Тихо. Почему-то тихо.

— Да. — Он не отвел взгляда. — Я приходил сюда каждую субботу. Стоял у вашего прилавка. Хотел заговорить сто раз. Не смог ни разу. — Он пожал плечами, и в этом жесте было что-то беззащитное. — Легче было снимать издалека, чем сказать два слова вблизи. Я трус. Знаю.

— Зачем вы прислали снимки?

— Чтобы вы решили. — Он положил камеру на прилавок, между моих чашек. — Я больше не могу так. Смотреть и молчать. Либо вы идете в полицию — вот, я даже адрес свой вложил, найдете легко. Либо...

Он не договорил.

И вот этот оборванный конец — "либо..." — повис между нами в розовом ереванском воздухе, среди ковров и старого серебра, и я вдруг поняла, что вся моя жизнь сейчас качается на этом "либо".

Звали его Ашот. Он оказался реставратором — работал в Матенадаране, чинил рукописи, тысячелетние, с миниатюрами. Человек, который целые дни проводит, склонившись над чужими историями, боясь дышать на страницу. Который к живому человеку подойти боится больше, чем к манускрипту девятого века.

Я не пошла в полицию.

Знаю, что ты думаешь. Я и сама так думаю — днем.

Мы поднялись на Каскад в тот вечер. Вместе. Дошли до самого верха, до площадки, откуда весь Ереван лежит внизу, розовый, гудящий, и Арарат висит над ним, как обещание. И на том самом месте, где на фотографии он подходил ко мне сзади, — он встал рядом. Плечом к плечу.

— Я больше не буду вас снимать, — сказал он. — Без спроса.

— Снимайте, — сказала я. И сама испугалась своих слов. — Только теперь я буду знать.

Закат догорал на туфовых стенах. Внизу зажигались фонтаны.

Он поднял камеру. Щелкнул затвор.

Последний кадр той серии. Первый — новой.

Я до сих пор не знаю, кого впустила в свою жизнь. Иногда ночью я просыпаюсь и смотрю на окно — то самое, у которого он меня снял спящей, — и по спине бежит холод. Как он подобрался так близко? Сколько ночей стоял там, во дворе, среди розового камня?

А иногда я смотрю на нашу общую полку — его камера, мои чашки — и думаю, что судьба вообще-то никогда не приходит с парадного входа.

Она подкрадывается сзади. С фотоаппаратом.

И снимает тебя раньше, чем ты успеваешь испугаться.