Мы же с вами сто лет знакомы, или Как тебя, дорогой?

Вы вдумайтесь: идешь ты по улице, никого не трогаешь, батон несешь. И вдруг — раскрытые объятия. «Сергеич! Ну сколько лет, сколько зим!»

И вот он стоит. Счастливый. Родной. Глаза сияют.

А я его не помню.

Вообще. Совсем. Ни лица, ни имени — ничего. Пустота. Как будто мне память по этому конкретному человеку кто-то аккуратненько вырезал маникюрными ножницами и унес.

Но я же не могу сказать. Вы понимаете? Не могу я живому человеку в глаза сказать: «Простите, а вы кто?» Это же убийство. Он ко мне со всей душой, он меня двадцать лет помнит, а я ему — «кто вы»? Нет. Я так не воспитан. И вот тут, дорогие мои, включается во мне артист. Драматический театр одного растерянного мужчины с батоном.

Я начинаю играть радость. «О-о-о! Ну ты-ы-ы! Ну надо же!» — и руками развожу, как будто встретил родного брата, которого сдавали в детдом. А сам лихорадочно листаю. В голове. Школа? Работа? Гараж? Может, мы вместе в очереди стояли за холодильником в девяносто пятом?

А он не унимается. Он давит фактами.

«Ну а Люська как?» Люська. Какая Люська?! У меня Люськи нет. У меня жена Наташа. Но я же не могу так сразу. Я говорю осторожно: «Люська... да что Люська. Все так же». И слежу за его лицом. Если кивает — значит, угадал. Пронесло.

«А спину-то вылечил?» Спину. Я говорю: «Да куда там». Беспроигрышный вариант. Спину в нашем возрасте никто не вылечил, тут я как в аптеку попал.

И вот что обидно. Он про меня знает все. Он знает, что я спину сорвал. Он знает Люську — кто бы она ни была. Он помнит, как мы что-то там делали и как весело нам было. А для меня он — облако в пальто. Теплое, доброжелательное облако, которое зачем-то знает мою фамилию.

Нет, вы вдумайтесь в эту несправедливость. Один человек бережно, годами хранил меня в своей голове. Полочку выделил. Пыль стирал. А я его — потерял. Выкинул. И теперь стою и вру ему прямо в это счастливое лицо.

И главное — уйти нельзя! Уйдешь — обидишь. Остаешься — с каждой секундой все глубже тонешь. Потому что разговор идет уже минут пять, и спросить «как тебя зовут» теперь просто физически невозможно. Это окно закрылось. Захлопнулось. На первой секунде еще можно было — «ой, а как, напомни». А сейчас? Сейчас поздно. Теперь мы с ним до гроба закадычные.

И я иду на подлость. Я говорю: «Слушай, а телефончик-то не поменял?» С надеждой. Что он сейчас скажет имя. Продиктует. А он, зараза, лезет в карман: «Да вот, щас скину». И присылает мне контакт. Я смотрю в экран.

А там написано: «Вова Шиномонтаж».

Все. Вова. Шиномонтаж. Я двадцать минут обнимал человека и переживал за его спину, а это Вова, который мне колеса переобувал. Один раз. В позапрошлом сезоне.

Мы попрощались. Тепло. Он ушел — довольный, что повидал старого друга. А я остался стоять с батоном и мыслью.

Вы знаете, что самое страшное? Что где-то ходит человек, которого я обожаю, которого помню в лицо, по имени, с Люськой и со спиной. Подхожу к нему, раскрываю объятия — «Родной! Сколько лет!»

А он смотрит на меня. Вежливо. И думает: «Господи, ну кто это. Кто. Батон, что ли, продает?»