Мёртвые души. Том третий, глава первая, которую не написал Гоголь

Минуло пять лет. Павел Иванович Чичиков, отбыв положенный срок в остроге за свои художества с мёртвыми душами, вышел на волю человеком совершенно переменившимся — так, по крайней мере, казалось ему самому, когда он оглядывал в зеркале своё похудевшее лицо с пробивающейся сединой на висках.

Бричка, некогда славная, а ныне изрядно потрёпанная временем и дорогами, снова несла его по необъятным просторам России. Только теперь рядом не было ни Петрушки с его особенным запахом, ни Селифана с его философическими беседами с лошадьми — оба давно разбрелись кто куда, и Чичиков нанял нового кучера, молчаливого мужика Ерофея, который, казалось, и вовсе не имел языка.

«Куда же теперь? — думал Павел Иванович, глядя на проплывающие мимо поля, покрытые первым октябрьским снегом. — Прежняя дорога закрыта навеки. Но ведь Россия велика, и в ней, верно, найдётся место для человека предприимчивого и... исправившегося».

Он усмехнулся этому последнему слову. Исправился ли он? Острог научил его многому: терпению, осторожности, умению молчать, когда хочется говорить, и говорить, когда следует молчать. Но главное — он научился ждать. А чего ждать — этого Павел Иванович покамест и сам не ведал.

Город N, в который он въехал под вечер, ничем не отличался от сотен других русских городов: та же площадь с присутственными местами, та же гостиница с тараканами и половыми, те же купеческие лавки и те же мещане, глазеющие на проезжего.

— Скажи-ка, любезный, — обратился Чичиков к половому, парню лет двадцати с таким глупым выражением лица, что, казалось, природа, создавая его, решила отдохнуть от всяких умственных усилий, — кто в вашем городе из помещиков почитается за самого богатого?

— Это, барин, как посмотреть, — отвечал половой, почёсывая затылок. — Ежели по землям считать — так Загорельский Пётр Петрович, у него одних десятин тыщ пятнадцать будет. А ежели по душам — так Пустовойтов Илья Ильич, у него крестьян без малого две тыщи.

— А что Пустовойтов? Каков он человеком?

— Человек добрый, — сказал половой, и в голосе его послышалось что-то похожее на уважение. — Мужиков не забижает, оброк берёт умеренный. Только вот беда — скучает шибко. Жена у него померла три года назад, детей Бог не дал, вот он и сидит в своём имении, книжки читает да на звёзды глядит в трубу какую-то.

— В трубу? — оживился Чичиков. — Это что же, астроном, что ли?

— Не могу знать, барин. Говорят, звёзды считает. Зачем — не ведаю.

Павел Иванович задумался. Богатый вдовец, скучающий, одинокий, считающий звёзды... Тут, пожалуй, можно было бы... Но нет, нет! Он тут же одёрнул себя. Довольно авантюр. Довольно мёртвых душ и прочих прожектов. Теперь он будет жить честно. Совершенно честно. Ну, почти честно.

На следующий день Чичиков, приведя себя в порядок и надев свой лучший фрак (единственный оставшийся после конфискации имущества), отправился с визитами. Первым делом он посетил губернатора — важного старичка с лицом, похожим на печёное яблоко, который принял его благосклонно, хотя и поглядывал с некоторой подозрительностью.

— Из каких же краёв изволите прибыть? — спросил губернатор, пододвигая гостю вазочку с вареньем.

— Из Херсонской губернии, ваше превосходительство, — отвечал Чичиков с той особенной скромностью, которая так нравилась начальствующим лицам. — Имение моё там, небольшое, правда, но достаточное для скромной жизни.

— А в наши края какою надобностью?

— Ищу, ваше превосходительство, места для основания училища. — Чичиков сам удивился тому, что сказал, но, сказавши, уже не мог отступить. — Желаю просветить тёмный народ, обучить крестьянских детей грамоте и ремёслам.

Губернатор воззрился на него с нескрываемым изумлением.

— Вот как? Училище? Для крестьян?

— Именно так, ваше превосходительство. Времена нынче другие. Просвещённый мужик — это работник лучший, хозяин рачительный.

— Хм, хм, — произнёс губернатор, и непонятно было, одобряет он эту идею или находит её совершенно безумной. — Что ж, благородное намерение. Весьма благородное.

Выйдя от губернатора, Чичиков сам подивился собственным словам. Училище! Откуда взялась эта мысль? И, однако же, чем больше он о ней думал, тем более она казалась ему привлекательной. В самом деле, почему бы и нет? Это дело благородное, полезное, и, главное, совершенно законное. А ежели при том удастся и немножко... Нет, нет! Он снова одёрнул себя. Никаких «немножко». Всё честно. Совершенно честно.

Вечером того же дня он отправился к Пустовойтову. Имение находилось в пятнадцати вёрстах от города, и дорога к нему вела через берёзовую рощу такой прозрачной, акварельной красоты, что даже Чичиков, человек не склонный к сантиментам, залюбовался.

Дом Пустовойтова оказался большой, старинной постройки, с колоннами и флигелями, но какой-то запущенный, словно хозяин давно перестал обращать внимание на внешний вид своего жилища. На крыльце валялась рваная соломенная шляпа, в окнах второго этажа виднелся какой-то медный инструмент, в котором Чичиков признал подзорную трубу.

Илья Ильич Пустовойтов оказался человеком лет пятидесяти, высоким, худым, с добрым, но рассеянным лицом. Он принял гостя радушно, даже с некоторой жадностью человека, давно не видевшего свежих лиц.

— Проходите, проходите, милостивый государь! Вот радость-то! А я, признаться, уж и забыл, когда ко мне кто заглядывал. Всё один да один, с книгами да со звёздами.

Они прошли в кабинет, заставленный книгами, глобусами, картами и какими-то непонятными приборами. В углу стояла та самая труба, которую Чичиков видел из окна.

— Так вы, сударь, звездочёт? — спросил Павел Иванович, с любопытством оглядывая комнату.

— Любитель, — улыбнулся Пустовойтов. — Астрономия — наука удивительная. Когда глядишь на звёзды, все наши земные заботы кажутся такими... мелкими.

— Вот как? — Чичиков присел в предложенное кресло. — А я, признаться, никогда не глядел на звёзды. Всё больше на землю.

— И что же вы там видели?

Чичиков помолчал. Что он видел? Мёртвые души, которые скупал. Помещиков, которых обманывал. Чиновников, которых подкупал. Острожные стены, которые окружали его три года.

— Ничего хорошего, — сказал он наконец. — Но я хочу это исправить.

И он рассказал Пустовойтову о своей идее училища. Сам не зная почему, он говорил искренне, без обычной своей хитрости и расчёта. Может быть, потому что этот странный человек, глядящий на звёзды, располагал к откровенности.

— Училище! — воскликнул Пустовойтов, и глаза его загорелись. — Вот это дело! Вот это настоящее дело! А я-то, дурак, всё на звёзды гляжу, а тут на земле такое творится — темнота, невежество! Ведь мужик наш — он же способный, смышлёный, только учить его некому!

— Так вы поддержите? — осторожно спросил Чичиков.

— Поддержу? Да я сам буду учить! У меня и книг довольно, и знаний кое-каких. Математику могу преподавать, географию, даже астрономию. А вы что умеете?

Чичиков задумался. Что он умел? Обманывать, хитрить, выкручиваться из любых положений, нравиться людям, составлять бумаги, считать деньги...

— Арифметику, — сказал он. — И каллиграфию. И ещё... — он помедлил, — и ещё я умею не сдаваться.

Пустовойтов протянул ему руку.

— По рукам, сударь! Вместе мы такое училище устроим — вся Россия ахнет!

Чичиков пожал протянутую руку и вдруг почувствовал что-то странное, чего никогда не чувствовал прежде. Это было похоже на... надежду? Или на что-то большее — на ощущение, что жизнь его наконец обретает какой-то смысл, помимо накопления денег и приобретения положения.

— Только вот что, Илья Ильич, — сказал он, решившись на полную откровенность, — должен вам признаться... Я человек с прошлым. Был под судом. За махинации с мёртвыми душами.

Пустовойтов посмотрел на него долгим взглядом.

— Мёртвые души? — переспросил он. — Слыхал я про такие дела. Но вот что я вам скажу, Павел Иванович: важно не то, чем человек был, а то, чем он стать хочет. Вы хотите стать учителем? Просветителем? Вот и станьте. А прошлое... прошлое пусть останется в прошлом.

Чичиков молчал, не в силах ничего сказать. Что-то тёплое поднималось в его груди — то ли благодарность, то ли раскаяние, то ли просто удивление, что бывают на свете такие люди, как этот чудаковатый звездочёт.

— А теперь, — сказал Пустовойтов, вставая, — пойдёмте-ка на крышу. Сегодня ночь ясная, покажу вам Юпитер. Когда на него поглядишь — все земные печали как рукой снимает.

И они поднялись на крышу, где стояла большая труба, направленная в небо. И Чичиков впервые в жизни увидел звёзды не просто как мерцающие точки, а как миры — огромные, далёкие, непостижимые.

«Русь, куда несёшься ты?» — вспомнились ему слова, слышанные когда-то давно. И он вдруг подумал: а может, не только Русь несётся куда-то, но и он сам, Павел Иванович Чичиков, бывший коллежский советник, бывший мошенник, бывший арестант, тоже несётся — к чему-то новому, неведомому, но, может статься, лучшему?

Звёзды мерцали над ними, равнодушные к людским делам и страстям, но отчего-то от этого равнодушия на душе становилось не тоскливо, а спокойно. Словно там, в небесной вышине, кто-то знал ответы на все вопросы и в своё время всё объяснит, всё расставит по местам, всё простит.

— Красиво, — сказал Чичиков тихо.

— Да, — отозвался Пустовойтов. — Красиво.

И они стояли так, два немолодых человека на крыше старого барского дома, глядя в бездонное октябрьское небо, где кружились миры, и каждый думал о своём, но, странное дело, мысли их были об одном и том же — о том, что жизнь, какой бы она ни была прежде, ещё может измениться, и что самый заблудший путник способен найти верную дорогу, если только захочет.

А внизу, у крыльца, дремал Ерофей на козлах брички, и ему снилось, что лошади его превратились в птиц и несут его по небу, среди тех самых звёзд, на которые глядел сейчас его барин.