Мёртвый по вторникам

Март. Первый вторник — и Лидия Петровна просыпается с чётким пониманием: желудка нет. Не болит, не ломит, просто напросто отсутствует. На его месте дыра. Положила руку на живот, ощупала под пальцами рёбра, кость, и дальше только пустота. Полная, безусловная пустота.

На работу пошла, потому что что ещё делать? Больничный за отсутствующий желудок никто в жизни не выдаст.

В среду орган вернулся. Позавтракала овсянкой и забыла.

Апрель. Второй вторник. Просыпается — дышать невозможно. Грудная клетка не движется совсем, как доска. Зеркальце к губам — стекло чистое, ни пара, ничего. Стоит на кухне, держит это зеркальце в руке, и одна мысль везде: я умерла. Вот и всё, собственно.

Потом дохнула. Чайник закипел. На маршрутку опоздала.

Май. Третий вторник. Но дело уже не в отдельных органах — это разложение. Кожа на руках серая, облезает, шелушится хлопьями. Внутри живота звуки, которые не урчание вовсе, что-то мокрое, шевелящееся, живое. Черви, думает. Уверена: это черви.

Пошла к терапевту. Тот направил к психиатру. Молодой, при бородке, очки без диоптрий. Слушал внимательно, писал в блокноте.

— Синдром Котара, — сказал он. — Бред отрицания. Человек убеждён, что мёртв. Или что у него нет органов. Или что он разлагается.

— Но только по вторникам, — уточнила Лидия Петровна.

Выписал антипсихотики. Она пила их добросовестно. По средам, четвергам, пятницам, субботам, воскресеньям и понедельникам была живой. По вторникам — мертва.

Таблетки не помогали. Помогали, собственно, шесть дней из семи.

К вторникам начала готовиться. С вечера понедельника задёргивала шторы, убирала зеркала, кладала у кровати записку: «Ты живая. Это болезнь. В среду будет лучше». Записка не спасала. Каждый вторник просыпалась с абсолютной уверенностью, что является трупом, который почему-то продолжает ходить и разговаривать.

Июнь. По вторникам из дома не выходит. Коллегам сказала — мигрени. Начальник косился, но молчал.

Август. Вторники начали расползаться по календарю. Смерть приходила в понедельник вечером и уходила только к среде после обеда. Теряла два дня в неделю. Потом три.

Сентябрь. На кухне чистит картошку. Нож соскользнул, палец. Крови не было.

Смотрит на разрез — глубокий, до кости — и видит ткань сухую, серую, мёртвую. Крови. Боли нет.

Минуту спустя кровь пошла. Обычная, красная, тёплая. Замотала палец бинтом и долго сидела, глядя перед собой.

Октябрь. Соседский кот, полосатый, живёт на лестничной клетке. По вторникам от неё шарахается — спину выгибает, шипит, убегает. В остальные дни трётся о ноги и мурлычет.

Животные чувствуют мертвецов. Она это где-то прочитала и не может забыть.

Ноябрь. К психиатру снова. Он увеличил дозу. Она спросила:

— А бывает так, что это не бред?

— Что вы имеете в виду?

— Бывает, что человек действительно мёртв? Частично? Временно?

Психиатр снял очки. Протёр. Надел.

— Лидия Петровна. Вы живы. Ваше сердце бьётся, лёгкие дышат, мозг функционирует. То, что вы ощущаете — это искажение восприятия.

— По вторникам?

— Периодичность необычна, — признал он. — Но это не меняет природу расстройства.

Декабрь. Купила пульсоксиметр. Маленький, на палец. По средам показывает девяносто восемь процентов. По вторникам — прочерк. Не может найти пульс.

Купила второй. То же.

Третий — другого производителя. Прочерк.

Давление измерила. Ноль на ноль. Тонометр пищит ошибку.

Сидит на кухне и методично записывает в тетрадь все показания. Почерк ровный. Руки не дрожат. Мёртвые не дрожат.

Январь. Вторник. Приходит в поликлинику. Не к психиатру — к терапевту. Просит измерить давление, пульс, взять кровь.

Медсестра наложила жгут. Воткнула иглу. Из вены ничего не пошло.

— Странно, — сказала медсестра. — Вена прощупывается, а...

Попробовала другую руку. То же. Позвала врача. Врач попробовал сам. Потом смотрит на Лидию Петровну долгим взглядом.

— Приходите завтра, — сказал он тихо.

В среду кровь шла нормально. Анализы в порядке.

Февраль. Последний вторник. Лидия Петровна проснулась и в первый раз не почувствовала ужаса. Только холод. Привычный, знакомый холод мёртвого тела. Встала, оделась, посмотрела в окно. Во дворе шёл снег.

Взяла тетрадку и написала последнюю запись: «Вторник. Всё как обычно. Только сегодня, кажется, среда не наступит».

Соседи вызвали полицию в четверг из-за запаха. Криминалист определил время смерти — вторник, раннее утро. Примерно двадцать четыре часа до обнаружения.

В тетради на кухонном столе нашли записи за девять месяцев. Полицейский пролистал, пожал плечами, убрал в пакет для вещдоков. На обложке тетрадки кто-то — не почерком Лидии Петровны — приписал карандашом одно слово: «Наконец».