Не тот гусь

Гусей я уважаю. На расстоянии.

Вблизи они шипят, гадят и норовят цапнуть за палец, а я, между прочим, женщина немолодая и заслуженная — тридцать лет главбухом на молокозаводе, шутка ли. Но когда на нашей осенней ярмарке в райцентре Луговце пропал главный приз конкурса солений — тот самый племенной гусь Гоша, — мимо пройти я не смогла. Собиралась-то за капустой. А влипла, как всегда, во все сразу.

Начну по порядку.

Ярмарку «Осенины» у нас проводят каждый год на центральном рынке, аккурат когда огороды убраны и хвастаться уже нечем, кроме банок. Рынок наш — место особое. Тут все про всех знают раньше, чем оно случится. Кашлянешь в мясном ряду — к обеду в молочном уже обсуждают твое воспаление легких и кто тебя, дуру, простудил.

Главный приз в этом году был живой.

Фермер Степан Гаврилович, мужик основательный и молчаливый, как забор, пожертвовал на конкурс своего гуся. Не простого. Породистого, крупного, с серым дымчатым пером и оранжевыми лапами такого нахального цвета, будто их красили гуашью. Гоша. Гордость всего Степанова подворья. Директор рынка Пал Палыч на церемонии дарения аж прослезился — не то от умиления, не то от мысли, сколько за такого гуся дают на племя.

Я, кстати, все это сфотографировала. Веду, знаете ли, летопись для нашей рыночной стенгазеты «Прилавок» — хобби пенсионерки, не судите строго. Щелкнула Гошу на телефон: вот он в клетке, красавец, недовольно косит глазом, а на левом крыле — приметное белое пятно, будто кто краской брызнул. Запомните это пятно. Оно нам пригодится.

Поставили клетку в углу, под навесом, у самой подсобки. Сторож дядя Коля обещал приглядеть.

Наутро гусь пропал.

То есть — как пропал. Клетка на месте. Замочек цел, висит себе, не тронутый. А в клетке сидит гусь. Только — не Гоша.

Первой заголосила Люська, торговка медом. Женщина она громкая, характер — как ее же прошлогодний мед: густой, темный и с осадком. «Украли! — кричит на весь рынок. — Средь бела дня, вернее ночи, увели племенного! Это Колька-сторож, больше некому, он вчера опять был хорош!»

Дядя Коля стоял бледный. Ключи от подсобки, как выяснилось, он с вечера то ли посеял, то ли, по его версии, «положил на видное место, а оно возьми и спрячься». Народ загудел. Пал Палыч схватился за сердце и за телефон — звонить в милицию, которую у нас все по старинке зовут милицией, хотя вывеску давно сменили.

А я стояла и смотрела на гуся в клетке.

И вот что мне не давало покоя.

Вор ведь как поступает? Взял — и унес. Дырка, пустое место, следы бегства. А тут наоборот: одного унесли, а другого — принесли. Кто ж это, скажите на милость, крадет гуся и оставляет взамен другого, будто в библиотеке книжку меняет? Так воры не работают. Так работают только те, кому очень нужно, чтобы пропажу заметили не сразу.

Я достала телефон. Открыла вчерашний снимок.

Белое пятно на левом крыле. Оранжевые нахальные лапы.

Подошла к клетке — насколько позволяла моя храбрость, то есть шага на два. Гусь зашипел. Гусь был серый, крупный, породистый. Но крыло — чистое. Ни пятнышка. И лапы бледнее, желтоватые. Молодой, значит. Другой.

— Это не Гоша, — сказала я вслух.

— В смысле не Гоша? — Люська аж мед разливать перестала. — Гусь и гусь.

— Гусь да не тот, — говорю. — У Гоши на крыле метка была. Белая. У этого нет. И моложе он. Гошу подменили.

Тут бы мне и остановиться. Но нет — характер. Полезла я в подсобку смотреть, чем кормили. Пал Палыч отвлекся на приезжий наряд, дядя Коля отпаивался валерьянкой, а я — шасть за дверь.

Лучше бы не лезла.

В подсобке было темно, пахло прелой соломой и чем-то еще — комбикормом. Я нащупала мешок, а он возьми и осядь, и я вместе с ним — прямо в корыто. Мокрое. Холодное. Плащ мой новый, беж, куплен на пенсию с большим скрипом души, — весь в гусином, простите за подробность, наследии. И вот сижу я в корыте, а тут дверь скрип — входит Пал Палыч. Я — за бочку. Дышу через раз. Директор пошарил на полке, что-то сунул в карман, вздохнул тяжело и вышел. А я сидела и думала: интересные дела у нас на рынке, ох интересные.

Выбравшись (не спрашивайте как), я первым делом осмотрела мешок с кормом.

Полный. Почти нетронутый.

А ведь Гоша, по словам самого Степана Гавриловича, ел за троих — «как комбайн». За ночь такой гусь корыто выгреб бы дочиста. Этот же, молодой да пугливый, едва клюнул. Значит, в клетке подменыш сидит недавно. Со вчерашней ночи. А настоящего Гошу увели еще до того, как насыпали свежий корм.

Ложный след напрашивался сам: сторож. Пьяный, ключи потерял, дверь нараспашку — бери не хочу. Все на него и думали. Но, во-первых, зачем сторожу подменять гуся, а не просто спереть? А во-вторых, где б он раздобыл второго, породистого, среди ночи? В сельпо таких не продают.

Нет. Тут нужен был человек, у которого гусей — стадо. Который мог одного забрать, а другого, попроще, подставить. И который очень, очень не хотел расставаться со своим Гошей.

Я пошла искать Степана Гавриловича.

Нашла у его грузовика. Стоит, курит, глаза в землю. А в кузове, под старым тулупом, что-то беспокойно возится и недовольно — я бы даже сказала, знакомо — гогочет.

Подняла край тулупа.

Белое пятно на крыле. Оранжевые нахальные лапы.

Здравствуй, Гоша.

Степан Гаврилович крякнул, отвернулся и минуты две молчал. Потом сел на подножку, снял кепку и все рассказал.

Подарил он Гошу сгоряча. Жена подначила: «Расщедрись, Степан, покажи людям широту». Он и расщедрился, при всем народе, Пал Палыч слезу пустил, назад не отыграешь — засмеют. А ночью не спал. Ворочался. Гоша-то у него не приз — производитель. От него весь молодняк на подворье, вся, можно сказать, гусиная династия. Пятнадцать тысяч ему за такого предлагали — отказался. А тут отдай на конкурс, чтоб выиграла тетя Валя с капустой и гуся под Новый год — того... в духовку.

Вот он ночью и приехал. Ключи, кстати, дядя Коля не терял — Степан их с вечера тихонько прибрал с гвоздика, чтоб на сторожа не думали, а вышло наоборот. Гошу забрал, а взамен посадил молодого, из своих же, серого — авось не заметят, гусь и гусь. Не рассчитал на две вещи: на белое пятно и на въедливую пенсионерку с фотоаппаратом.

— Что ж вы, — говорю, — Степан Гаврилович, живого человека под подозрение подвели? Дядю Колю чуть в милицию не забрали.

Покраснел он до самой кепки. Стыдно мужику.

Кончилось все, как у нас водится, миром. Гошу Степан забрал по-честному — но взамен привез на конкурс мешок отборного зерна, два своих же гусака помоложе и клятвенно пообещал в следующем году поросенка. Пал Палыч, узнав, что чуть не подарил городу подменыша, только рукой махнул: «Живой приз — морока, в будущем году будем разыгрывать сервиз». Дяде Коле Люська в знак примирения выкатила банку меда — с осадком, но от души.

А подменыша, серого молодого гуся, я, представьте, забрала себе. Живет теперь у меня на даче, зовут Борькой, шипит на почтальона и на соседского кота Персика, который повадился ходить смотреть на него, как на телевизор.

Плащ, правда, так и не отстирался.

Но это, согласитесь, невеликая цена за раскрытое дело. Милиция, между прочим, приехала уже к шапочному разбору — записали, покивали, уехали. А народ на рынке еще неделю пересказывал, как Валентина Петровна по гусиному крылу вора вычислила.

Гусей я по-прежнему уважаю.

На расстоянии.