Незаменимый человек

Семен Пантелеевич Кукин был человек скромный, но с тайной, огромной, как арбуз, мечтой: он желал, чтобы без него все рухнуло. Не то чтобы он желал зла сослуживцам — нет, боже упаси. Он желал добра. Но такого добра, при котором, стоит ему заболеть или уехать в отпуск, контора немедленно погружается в хаос, счетоводы рыдают, начальник рвет на себе то, что осталось от волос, и все хором стонут: «Ах, если бы был Кукин!»

Потому что нет для маленького человека счастья слаще, чем сознавать себя незаменимым. Жалованье можно урезать, в чине могут обойти, галоши в передней могут перепутать — но если ты незаменим, ты уже не букашка, ты — ось, вокруг которой со скрипом вертится мироздание. Хотя бы одно отдельно взятое мироздание в три окна на Литейном.

И Кукин трудился над своей незаменимостью не покладая рук.

Он завел особую систему хранения бумаг. Систему до того хитроумную, что понимал ее один лишь Кукин, да и тот, признаться, к четвергу забывал, куда что сунул в понедельник. Но виду не подавал. Он входил в архив с лицом жреца, вступающего в святилище, минут десять шуршал там во мраке — и выносил нужную папку с торжеством Прометея, добывшего огонь.

— Как это вы находите? — ахал молоденький писарь Пришибякин.

— А это, батенька, чутье, — отвечал Кукин, значительно. — Чутье-с. Ему не научишь. С ним родиться надо.

Дело в том, что папки он держал не по алфавиту, как все люди, а по особому, им самим изобретенному принципу — «по настроению документа». Радостные бумаги (о наградах, о премиях) — в верхнем ящике. Печальные (о выговорах, о недоимках) — в нижнем. А бумаги неопределенные, которые сами еще не решили, радоваться им или горевать, — те посередине. Начальник, узнав об этом однажды случайно, схватился было за сердце, но потом махнул рукой: работало же!

И вот пришла беда.

Кукин расхворался. По-настоящему — с жаром, с горчичниками, с супругой, которая ходила по комнате и вздыхала так, что дрожали занавески. Три дня лежал он пластом. И все три дня его грела одна-единственная сладкая мысль: сейчас, вот сейчас там, на службе, все встало. Замерло. Рухнуло.

— Машенька, — шептал он жене пересохшими губами, — а что, ежели за мной пришлют? С извозчиком? Умолять, чтоб хоть на часок?

— Лежи уж, ось мироздания, — ворчала Марья Ивановна, поправляя компресс. — Никто за тобой не пришлет. Помрешь — тогда пришлют, за формуляром.

Жены вообще беспощадны к нашим тайным величиям. В этом их незаменимость.

На четвертый день Кукин не выдержал. Кое-как обмотавшись шарфом до самых бровей, бледный, но полный трепетного предвкушения, он поплелся на службу — чтобы застать разгром. Развалины. Стон и скрежет зубовный. Он уже заранее прощал всех, готовился всех спасти и жертвенно улыбаться сквозь болезнь.

Он вошел.

Все работало.

Мало того — работало как-то подозрительно хорошо. Перья скрипели ровно и весело. Пришибякин что-то напевал. А на кукинском месте сидел рыжий практикант Заусайлов и — о ужас — преспокойно выдавал из архива папки. Одну за другой. Не задумываясь.

— А это как же вы находите? — упавшим голосом спросил Кукин, хватаясь за косяк.

— А чего их находить, — простодушно отозвался Заусайлов. — Я в первый же день по алфавиту разложил. Полдня провозился, зато теперь — хоть с закрытыми глазами. Дите найдет.

По алфавиту.

Земля не разверзлась. Люстра не рухнула. Мироздание, оказывается, преспокойно вертелось себе дальше — и, что обиднее всего, вертелось глаже прежнего, без всякой оси.

Кукин постоял. Помолчал. В груди у него что-то медленно оседало, как снег с крыши в оттепель — тяжело, обреченно, с мокрым шлепком.

Потом он снял шарф, повесил пальто и сел на стул у окна — просто так, гостем в собственном царстве.

И вот тут произошло странное. Начальник, проходя мимо, вдруг остановился, посмотрел на осунувшегося Кукина и сказал — не по службе, а как-то по-человечески:

— А, Семен Пантелеич. Выздоровели? Ну и славно. А то без вас, знаете, скучно. Некому анекдотов рассказать за чаем. Заусайлов вон папки складывает, а рассмешить — не умеет. Пороху нет.

И пошел дальше.

Кукин сидел, оглушенный. Значит, незаменим-то он был. Только совсем не в том, в чем думал. Не в папках. Не в чутье. Не в системе «по настроению». А вот в этом самом — что скучно без него за чаем. Что некому пошутить. Что человек он, оказывается, а не картотека.

Открытие было до того неожиданное и до того обидно-приятное, что Кукин прослезился — самую малость, в шарф, чтоб никто не видал.

Вечером он вернулся домой почти счастливым.

— Ну что, — спросила Марья Ивановна, — рухнуло без тебя?

— Рухнуло, Машенька, — сказал Кукин, снимая галоши. — Все рухнуло. И знаешь — оказалось, к лучшему.

Она посмотрела на него подозрительно, но допытываться не стала. И правильно сделала. Есть открытия, которыми не делятся даже с женами. Их носят при себе — тихо, как теплую монету в кармане, — и греются в трудную минуту.