Обратный адрес

Дача досталась мне после тетки. Той самой, про которую в семье говорили вполголоса и всегда как-то мимо: жила одна, ни детей, ни мужа, под конец совсем одичала. Поселок назывался Речицы — двадцать минут на автобусе от Торжка, потом еще километр пешком по грунтовке мимо заброшенного коровника.

Я приехала в мае. Разгребать.

Дом пах пылью и валерьянкой. На чердаке — банки, банки, банки, пустые, с этикетками сорокалетней давности, надписанными той же рукой, что потом станет для меня важной. Я думала, за лето управлюсь и продам. Дел-то.

Первую открытку я нашла в почтовом ящике на третий день.

Ящик был жестяной, ржавый по швам, приколоченный к штакетнику у калитки. Я и не думала, что туда вообще что-то падает — какая почта на брошенную дачу. А там лежала открытка. Обычная, из тех, что продают на вокзалах: «Привет из Суздаля», церковь, купола, небо цвета детской неожиданности.

Адресована была Л. Т. Голиковой. Тетку звали Лидия Тимофеевна. Голикова.

Я перевернула. На обороте, синей пастой, круглым старушечьим почерком:

«Лида, опять ты не закрыла воду в бане. Натечет же. Твоя О.»

Смешно даже. Кто-то не в курсе, что Лидии Тимофеевны нет уже год. Пишут по старой памяти, открытка где-то плутала. Бывает.

Вот только воду в бане я действительно не закрыла. Накануне мыла руки от краски, торопилась, оставила кран приоткрытым — тонкая струйка всю ночь в поддон. Утром обнаружила лужу. И никому про это не сказала, потому что кому тут говорить.

Почтовый штемпель был свежий. Позавчерашний.

Я решила: совпадение. Мало ли, старуха-то, эта «О.», всю жизнь Лиде про баню писала, вот и попало в точку. Открытку сунула в ящик буфета и забыла. Почти.

Вторая пришла через неделю.

«Вологда, привет!» — деревянные наличники, кот на подоконнике, все в цвету. Тот же почерк.

«Лида, зачем ты полезла на чердак? Там ступенька гнилая, вторая сверху. Оступишься. Сиди уж внизу. Твоя О.»

Вторая сверху действительно провалилась подо мной за день до этого. Я чудом ухватилась за балку, содрала ладонь. Синяк держался потом полторы недели.

Я стояла у калитки и очень долго смотрела на эту открытку. Слишком долго для мая, когда светло и поют дрозды и вообще все живое.

Потом пошла на почту в Торжок.

Почтальонша, женщина усталая, с лицом человека, который двадцать лет носит чужие счета, посмотрела адрес и пожала плечами. Речицы, дом одиннадцать? Так туда доставки нет. Ящик ваш не на маршруте — брошенная улица, зачем туда ходить. Последний раз, говорит, лет пять назад посылку носили, и то не сюда.

— А кто-то мог сам класть? Мимо почты?

— Мог, конечно. Только штемпель-то наш. Настоящий. Вон, Вологодский главпочтамт. Такой не подделаешь.

В том-то и странность. Открытки шли по всей стране. Суздаль, Вологда, потом Кириллов, потом Сортавала. Настоящие штемпеля, настоящие марки, гашение свежее — каждая на два-три дня раньше того, как я находила ее в ящике. Кто-то ездил. Кто-то мотался по маленьким северным городам и с каждой остановки писал одной покойнице про ее баню, ее чердак, ее кран.

А писал, между тем, про меня.

Т.

Тут бы мне и уехать. Но я осталась — из упрямства, из жадности (дом-то денег стоит), из чего-то еще, чему названия нет. И стала эти открытки собирать. Разложила на столе рядком. И заметила: почерк-то знакомый. Полезла на чердак — осторожно, минуя вторую ступеньку, — достала банку. Ту самую, с этикеткой сорокалетней давности. «Смородина, 1985».

Один почерк. Те же круглые «о», тот же наклон. Открытки писала моя тетка. Мертвая Лидия Тимофеевна. Своей же покойной рукой самой себе про то, что делаю я.

Не может быть, конечно. Я и не поверила. Я, знаете, человек трезвый, у меня всему на свете есть объяснение, и я его нашла — почти.

Объяснение было такое: тетка при жизни переписывалась с какой-то «О.», задушевно, годами, про быт. «О.» пережила ее, продолжает писать по инерции, из тоски, а совпадения — ну, деревенская жизнь однообразна, кран, чердак, дрова, у всех одно и то же. А почерк я путаю. Мало ли круглых почерков.

Все сходилось. Все, кроме одной открытки.

Она пришла в конце июня. «Каргополь». Штемпель — вторник, семнадцатое. А в ящик я ее вынула в тот же вторник, утром, до дождя.

«Лида, не суйся сегодня к колодцу — насос сдохнет, руки об цепь обдерешь. Дождь будет к обеду, переждешь под навесом. Твоя О.»

К обеду пошел дождь. Насос заклинило вечером — я полезла его вытаскивать, ободрала ладони о ржавую цепь, точь-в-точь. Все, как написано. Написанное — раньше. В открытке, которая лежала в ящике с утра, отправленная накануне из города за триста километров, куда я в жизни не ездила.

Откуда она знала про вечер, если писала утром? Откуда «О.» знала вообще?

Я перерыла весь дом. И нашла — в жестяной коробке из-под чая, под половицей — фотографии. Две девочки на крыльце, одинаковые платья, одинаковые банты. На обороте выцветшим карандашом: «Лида и Оля. Речицы, 1948».

Оля.

В нашей семье всегда говорили: тетя Лида была единственным ребенком. Всегда. Бабушка говорила, мама говорила, все. Никакой сестры. Я специально потом звонила матери — при живом еще голосе, — спросила про Олю. Мать помолчала и сказала: «Какая Оля? Не было у Лиды никакой Оли. Ты что выдумываешь».

А на фотографии — две девочки. И на всех остальных — две. Оля есть. Просто ее никто не помнит.

Я дом продала осенью. Быстро, дешево, лишь бы. Открытки увезла с собой — все, кроме последней, каргопольской, ее я почему-то оставила в ящике, будто вернуть.

Баню перед отъездом заперла. Воду перекрыла на вводе, проверила трижды. Я теперь всегда проверяю. Три раза, каждый вечер, где бы ни жила.

А в декабре в мою городскую квартиру, куда ни одна живая душа не знает нового адреса, пришла открытка. «Речицы» — которых на открытках вообще не печатают, там и магазина-то нет. Тот же круглый почерк. И написано было — мне. По имени. Хотя имени моего Лида никогда не знала: она умерла, когда я была в другом городе, мы даже не виделись.

«Спасибо, что закрываешь воду. Теперь можно и мне отдохнуть. Твоя О.»

Воду я все равно проверяю. Три раза. Просто так спокойнее.