Один учитель на три класса

Проводку в этом флигеле не трогали, кажется, со времен царя Гороха. Я приехал в брянскую деревню на практику от пединститута — городской, самоуверенный, с папкой конспектов, — и первым делом полез чинить оголенный провод над доской. Учитель должен уметь все, так я тогда думал.

Меня дернуло.

Белая сетка в глазах, запах горелого, и — темнота.

Очнулся на полу. Тот же класс. Та же побеленная печь в углу, теплая, живая. Только парты стали не те: черные, деревянные, с откидными крышками и дырками под чернильницы. За окном — поздняя осень, голые березы, грязь по колено, и такой свет серый, что и не поймешь, утро или уже вечер.

Девчонка лет восьми в сером платке трясла меня за рукав.

— Дяденька. А вы новый учитель?

Я сел. В классе было тихо, и в этой тишине — тридцать пар глаз. Разного роста. Мелкие совсем, лет семи, и вымахавшие лбы под потолок, класса четвертого. Все в одной комнате. Одна печь, одна доска, одна керосиновая лампа на гвозде — хотя под потолком висела и лампочка, та самая, из-за которой меня и шибануло.

В дверях стояла женщина. Немолодая, в вязаной кофте, с лицом человека, который не спал лет десять подряд.

— Анна Петровна, — сказала она устало. — А вас, стало быть, прислали. Хоть кого-то прислали. Одна я тут на три класса, батюшка. Первый, второй и четвертый. Третьего в этом году нет.

Я хотел объяснить, что я из другого времени, что провод, что институт, что этого не может быть. Но посмотрел на ее руки — красные, потрескавшиеся, в мелу и в саже, — и промолчал. Что тут объяснять. Работать надо.

Первый урок я просто просидел на задней парте и смотрел, как она тянет три класса разом. И у меня, отличника методики, отвисла челюсть.

Это был ад. Пока она диктует четвертым задачу про пуды и версты, первоклашки лезут под парты, второй класс переписывает с доски вверх ногами. Она мечется. Разрывается. Успокоит одних — расшумятся другие. К концу урока у нее дрожали губы, а мел крошился в пальцах.

— Так каждый день? — спросил я в перемену.

— А как иначе. Одна.

И вот тут во мне включилось то, ради чего я, наверное, и сунул пальцы в тот провод. Я же ехал в деревню учить их. А выходило — учить нечему, я и сам-то. Зато я знал одну простую вещь, до которой в пятьдесят девятом еще не додумались в этой глуши: детей можно рассадить не по возрасту, а по делу.

— Анна Петровна. А давайте попробуем иначе.

Мы сдвинули парты в три островка. Четвертый класс — самостоятельно, карточки я им нарисовал с вечера, при лампе, разного веса задачки: кто быстрее — тому потрудней. Второй класс — переписывает и проверяет сам себя по ответу на обороте. А первый я взял на себя, к печке, в кружок, и мы считали не пуды, а еловые шишки, которые я натаскал полный подол.

Главный фокус был не в этом.

— Гриша, — сказал я самому рослому из четвертого. — Ты сложение уже как орехи щелкаешь. Иди-ка к малым, покажи Феде, как палочки складывать. Учитель из тебя выйдет?

Гриша покраснел до ушей и пошел. И через десять минут этот балбес, гроза перемен, сидел с первоклашкой и терпеливо, шепотом, объяснял ему то, что сам понял только в прошлом году. Старший учит младшего — а сам запоминает намертво. Это ж не я придумал. Это самое старое, что есть, только все забыли.

К концу второго урока в классе стоял ровный рабочий гул. Не тишина — тишины у детей не бывает и не надо, — а именно гул, в котором каждый при деле. Анна Петровна стояла у окна и смотрела на это, прижав ладонь ко рту.

— Господи, — сказала она тихо. — Двадцать лет. Двадцать лет я одна разрывалась, а надо было-то...

Вечером мы сидели у печки, пили морковный чай, и я все-таки полез в тот злополучный щиток — теперь уже с толком, с изолентой из ее швейной коробки. Оголенный провод замотал, подтянул винты, скрутки развел. Лампочка загорелась ровно, без моргания. Хоть что-то по своей, прямой специальности сделал.

— Оставайся, — сказала Анна Петровна, глядя в огонь. — Вдвоем мы б эту школу подняли. Мне ж до пенсии тянуть некому передать.

И я задумался. Крепко. Там, в моем времени, меня ждал диплом, распределение в приличную городскую школу, кабинет с картами и указкой. А здесь — грязь, керосин, тридцать душ на одну печь и учительница, которая впервые за двадцать лет присела на уроке.

А хочу ли я назад?

Ночью я опять полез к щитку — проверить скрутку. Дотронулся до того же места.

Белая сетка. Запах горелого.

Очнулся я на полу городской школы, с папкой конспектов под щекой, и старенький электрик ворчал надо мной: «Говорил же, не лезь, там фаза гуляет».

В конспектах у меня с тех пор появилась одна страница, которой раньше не было. Про то, как рассадить три класса в одну комнату так, чтобы учительница смогла сесть.

Я ее никому не показываю. Просто знаю, что она работает.