Окно номер шесть, талончик для нечисти

Людмила Петровна проработала в костромском МФЦ одиннадцать лет и была совершенно уверена, что видела все.

Видела мужиков, требовавших загранпаспорт за пять минут — «я ж на самолет, ну войди в положение». Видела бабушек со справками за 1978 год, аккуратно завернутыми в целлофан. Видела скандалы, обмороки, предложения руки и сердца (это отдельная история, и Люда о ней не любила вспоминать). Короче — броня. Одиннадцать лет за стеклом окошка выковали из нее что-то среднее между дипломатом и танком.

В тот вторник электронная очередь пикнула в 9:14.

— Талончик Р-ноль-сорок-два, окно номер шесть, — пропел женский голос из-под потолка.

К стойке подошел посетитель.

Ростом он был метра полтора. Весь какой-то замшелый — не грязный, а именно замшелый, как северная сторона старого пня. От него пахло подвалом, сырой землей и деревом, которое лежало в воде лет сто. Борода спускалась ниже стойки. Глаза — два уголька, но не злых. Усталых.

Он положил на стойку талончик. Настоящий, термобумажный, Р-042.

— Мне бы, — прошелестел он, и голос был как сквозняк в печной трубе, — прописку оформить. А то выселяют.

Люда посмотрела на него поверх очков.

Потом посмотрела на монитор.

Потом снова на него.

В голове мелькнуло много всего. Что это ряженый. Что это скрытая камера. Что она переработала и пора в отпуск. Что вчерашняя пельмень была подозрительная. Но лицо у Люды за одиннадцать лет научилось не выдавать вообще ничего.

— Документ, удостоверяющий личность, — сказала она ровно. — Паспорт.

— Нету паспорта, — вздохнул мохнатый. Из бороды у него посыпалась труха. — Я ж домовой. Мы без бумаг живем. Жили. Пятьсот лет в доме на Овражной, три. А теперь дом снесли. Новостройку лепят. И меня, стало быть, никуда. Ни прописки, ни дома. Домовой без дома — это ж, барышня, все равно что вы без... — он подумал, — без вот этого стекла вашего.

Люда молчала.

За соседним окном Тамара оформляла кому-то пособие и ничего не замечала. Очередь на экране тикала. За спиной домового девочка лет семи дергала маму за рукав: «Мам, а деда почему из мультика?» — «Тише, Соня, не показывай пальцем».

Вот тут бы Люде и закричать. Или в обморок. Или нажать тревожную кнопку под столешницей — была такая, на случай буйных.

Она не нажала.

Потому что — и это про Люду надо понять — она за одиннадцать лет усвоила одну вещь. Не бывает нерешаемых вопросов. Бывают неправильно оформленные. Человек приходит с бедой, а беда всегда одета в неправильную бумажку. Твоя работа — переодеть беду в правильную. И плевать, кто перед тобой — хоть депутат, хоть, вот, домовой.

— Так, — сказала Людмила Петровна, и в голосе прорезалась сталь. Рабочая сталь. — Паспорта нет. Значит, идем через установление факта. Свидетели наличия по адресу есть?

Домовой моргнул.

— Чего?

— Кто-нибудь может подтвердить, что вы полтысячи лет проживали на Овражной, три? Соседи. Жильцы. Кто угодно.

— Дык... — домовой почесал в затылке когтистой лапкой. — Кошка тамошняя, Мурка. Она меня видала. И бабка Егоровна, покойница, царствие. И этот... барабашка из тридцатой квартиры, но он в розыске, к нему не суйтесь.

— Кошка и покойница, — Люда записала. Записала, не дрогнув лицом. — Негусто для суда, но начнем с этого. Барабашку вычеркиваем.

Следующие сорок минут окно номер шесть работало как никогда. Люда подняла базу — не ту, что для людей, а другую, о которой знала только она да еще две девочки в подвальном архиве. Оказалось, база такая была. Всегда была. «Реестр иных жильцов». Пыльный раздел, куда последнюю запись внесли в 1961 году, когда прописывали лешего, вышедшего из вырубленного парка.

Она нашла форму. Древнюю, но действующую. «Заявление о сохранении привязки духа-хранителя к жилому фонду при сносе строения».

— Читаю пункт четвертый, — бормотала Люда, водя пальцем по экрану. — При сносе строения дух-хранитель имеет право на перевод привязки к строению, возводимому на том же участке. Ага. Новостройку-то на месте вашего дома лепят?

— На месте, — кивнул домовой. — Двадцать этажей, тьфу.

— Двадцать этажей — это двести квартир. — Люда впервые за утро улыбнулась, и улыбка была хищная, канцелярская. — Вам, батюшка, не выселение светит. Вам светит повышение. Из домового трехэтажки — в домовые целого жилого комплекса. С лифтами.

Домовой открыл рот.

— С... лифтами?

— С лифтами, мусоропроводом и подземным паркингом. — Люда защелкала мышкой. — Только тут закавыка. Форму эту должен заверить действующий сотрудник с правом подписи по разделу «иные жильцы». А такой сотрудник в Костроме...

Она замолчала. Посмотрела на строчку в базе. И тихо охнула.

В графе «уполномоченное лицо по разделу И» стояла одна-единственная фамилия. Ее. Смирнова Л. П. Внесена — дата стояла — одиннадцать лет назад. В день, когда она устроилась. Без ее ведома.

— Меня, значит, сюда не просто так посадили, — прошептала Люда.

— А то, — хмыкнул домовой, и в угольках глаз мелькнуло что-то похожее на смешинку. — Думаешь, окно номер шесть кому попало дают? Оно, барышня, шестое не по счету. Оно шестое по-другому. Приглядись как-нибудь к номерку-то на вечерней смене.

Печать легла на бумагу с мягким стуком. Домовой получил на руки выписку — заламинированную, чтоб не отсырела в подвале. Привязка переоформлена. Дух-хранитель Овражной, три, отныне числился за строящимся ЖК «Заречный». Официально. С правом на подвал, чердак и уважение жильцов.

Он шел к выходу, прижимая ламинат к мохнатой груди, как икону. У самых дверей обернулся.

— Спасибо тебе, Людмила Петровна. Ты не бойся. Я тебе теперь тоже... по-соседски. Если что дома скрипнет не так — знай, это я захожу. Проверить, как ты.

И — трухой рассыпался прямо в воздухе. Пропал.

— Тамар, — позвала Люда неестественно ровным голосом. — Кто у нас после обеда по записи?

— Р-ноль-сорок-три, — не отрываясь от экрана, отозвалась Тамара. — Какой-то... Люд, тут в имени вместо букв символы какие-то. И фамилия «Водяной». Наверное, глюк системы, да?

Люда посмотрела на свой номерок над окном. Цифра шесть. Она пригляделась.

И впервые за одиннадцать лет заметила, что шестерка эта нарисована не так, как у всех. Хвостик ее загибался внутрь и уходил куда-то за пределы таблички. В глубину. Туда, где горел маленький, очень древний огонек.

— Не глюк, — сказала Люда и поправила очки. — Зови. У нас приемный день.