Он звонит ровно в три

Ночной эфир — это долгий разговор с темнотой. Обычно она молчит и только дышит статикой в паузах. Но иногда темнота берет и отвечает. Вот тогда и начинается то, ради чего я, наверное, до сих пор не ушел с этой работы.

Аркадий. Так меня зовут, так и представляюсь в микрофон каждую ночь уже двенадцать лет. Веду смену «После полуночи» на маленькой калининградской волне — той, что днем крутят в такси, а ночью слушают бессонные, влюбленные и совсем уж одинокие, которым больше не с кем даже поругаться.

Студия наша — две комнатки на верхнем этаже старого немецкого дома, недалеко от Эстакадного моста. За окном, если протереть стекло от вечной балтийской измороси, виден силуэт Кафедрального собора на острове — того самого, у стены которого лежит философ, учивший про звездное небо над нами и закон внутри нас. Ночью небо над Калининградом обычно не звездное. Ночью тут дождь. Брусчатка блестит, как рыбья чешуя, и единственный фонарь качается на ветру с залива, будто кто-то невидимый толкает его — туда, сюда, туда.

Я люблю это время. Кофе из железной банки — растворимый, дрянь, но горячий. Пепельница. Стопка бумажных заявок. Пульт, зеленые огоньки которого в темноте похожи на глаза доброго зверя.

Он позвонил в первый раз в среду. Ровно в три.

— Аркадий, — сказал голос. Ровный. Будто заранее отмеренный по линейке. — У меня для вас загадка. Разгадаете — узнаете имя.

Я решил, розыгрыш. Пьяный студент, мало ли. Пусти в прямой эфир — станет тихо, они всегда трусят у настоящего микрофона. Я и пустил.

Он прочитал четыре строки. Бессмыслица: цифры, буквы, что-то про рыбака и про прилив. А в конце добавил спокойно: «Знак мой — круг, перечеркнутый крестом. Запомните».

И повесил трубку.

Я посмеялся в эфир. Пошутил про ночных философов. Поставил песню по заявке — какая-то девушка просила Сплин, для того, кто не позвонит. «Мое сердце».

Мое сердце остановилось,
Мое сердце замерло.

Утром в новостях сказали: у гаражей на окраине нашли мужчину. Рыбака. Прилив к утру подмыл берег.

Я убедил себя, что совпадение. В городе люди умирают каждую ночь, а рыбаков у нас пол-Калининграда.

Он позвонил снова через неделю. Ровно в три.

В этот раз я записал загадку на бумажку и не пустил в эфир — сидел, крутил в руках карандаш, слушал. Голос был тот же. Он сказал: «Вы не разгадали прошлую. Значит, вина на вас. Немного, но есть».

А потом произнес фразу, от которой у меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Человек — самая интересная дичь, Аркадий. И самая скучная. Пока не побежит.

Я позвонил в милицию. Дежурный записал, зевнул, обещал «передать». Кому передать в четыре утра, я так и не понял.

Он звонил еще. Не каждую ночь — когда хотел. Приучал меня ждать три часа, как собаку приучают к миске. Иногда молчал в трубку, и я слышал за его дыханием дождь. Тот же дождь, что за моим окном. Один на весь город.

Загадки я перестал понимать. Одну, впрочем, разгадал — там читалось имя улицы. Утром на той улице нашли женщину. С тех пор я загадки больше не разгадывал. Малодушие, да. Но пока я не знаю имени — я как будто не виноват. Так я себе говорил.

Сегодня среда.

Три часа ночи. Дождь. Фонарь мотается за окном. Я поставил длинную песню, чтоб отдышаться, и в это время загорелась вторая линия. Не городская — внутренняя. Та, по которой звонят только из здания. Со второго этажа, из технической, где ночью сидит охранник Толик.

Я снял трубку.

— Толик?

Тишина. Дождь. Дыхание.

— Аркадий, — сказал ровный голос. — Я разгадал вашу загадку. Вы каждую ночь тут один. Совсем один. Толик, кстати, больше не спустится.

Я повернулся к двери студии. За матовым стеклом, в коридоре, где всю ночь горит холодная лампа, кто-то стоял. Темный, спокойный. И медленно чертил пальцем по стеклу — круг. А потом через него — крест.

Мое сердце остановилось,
Мое сердце замерло, — пело из динамиков, на весь пустой этаж, на весь спящий город.

Микрофон был включен. Красный огонек горел ровно и терпеливо. Я в прямом эфире.

Значит, вы это тоже слышите.

Пожалуйста. Кто-нибудь. Приезжайте.